Наталия Левитина - Дилетант

- Ладно, не гони, - грубо сказал он,. - Послушал я тебя немного, и хватит. Даже если я завтра начну исполнять па-де-труа в белых колготках или на свои деньги приглашу в Шлимовск Пугачеву - поклонников у меня не прибавится. А тебя я нанял не для того, чтобы ты мне тут заливал рыбу майонезом и стекла полировал. Всякая твоя пропагандистская дурь ничего не значит. Здесь надо действовать тоньше. Я от тебя хочу услышать не всякую расплывчатую ерунду про имиджи-образы, внушение-подражание, а цифры сколько голосов ты мне можешь конкретно купить.

- Купить? - задумался Анвар.

- Ну, купить. Голоса - тот же товар. Вот сиди и думай, как и каким образом. Насчет солдатиков я уже договорился - строем придут. Сюда добавить малообеспеченные слои населения - многие за десятку согласятся со всеми моими мегафонными гадостями, как ты говоришь. Вот топай в собес и пенсионный фонд и наводи мосты, пусть предоставят адреса и фамилии. Видишь, тебе и думать не надо, я уже все за тебя придумал. Ну и мутной водицей залить все вокруг - чтоб ни один мой соперник не выплыл, чтоб дерьмом захлебнулись... И город станет моим!

Анвар молчал, потрясенный безбрежным океаном работы, раскинувшимся перед ним.

- Да... - неуверенно сказал он наконец, - но все-таки надо бы... Ваш имидж базируется... То есть... В общем, Суворин - очень сильный соперник.

- Суворин? - нехорошо усмехнулся Кукишев. - Суворин мне...

Хайбуллин вспыхнул, как юная дворянка. Полковник, конечно, всегда изумлял лексической неординарностью, но о существовании подобного выражения Анвар и не догадывался. Было от чего покраснеть.

Глава 26

Родной Шлимовск и милая сердцу квартира на Солнечной улице оставались недосягаемы. В десять часов, перемыв шваброй в совокупности гектар площади, обессиленная стахановка Олеся выползла из кафе на вечернюю улицу чуждого ей Валомея и с тоской огляделась.

Идти было некуда, а город стремительно пустел. Многоэтажки всасывали в себя добропорядочных граждан, приглашая их к телевизором, на мягкие диваны, за кухонные столы. Темнота спускалась на тротуары, и начиналась ночная жизнь, которая таила бездну специфических опасностей для несчастной, полураздетой, потерявшейся девчонки.

Должен ведь быть какой-то выход, упрямо твердила себе Олеся, шарахаясь в сторону от подозрительных личностей и стараясь держаться наиболее оживленных улиц. Какой-то выход есть всегда. Безвыходное положение бывает только в гробу. "Но мне нельзя умирать! - мысленно воскликнула Олеся. - У меня ребенок. Я так ему нужна!"

О том, что жизнь - категория временная, хрупкая, недолговечная и подверженная зависимости от миллиона случайностей, напоминали Олесе неприятные взгляды встречных мужчин. Она была сейчас беззащитна под этими быстрыми, колкими взглядами и мечтала забиться в укромный уголок крошечной личинкой, спрятаться в землю, притаиться на березовом листочке - только бы не попасть в жадные руки какого-нибудь озабоченного сексманьяка. Или серийного убийцы.

Сзади раздалось прерывистое дыхание. Олеся прибавила шагу. Уже совсем стемнело, и длинная Олесина тень на тротуаре, желтом от света уличного фонаря, торопливо бежала рядом.

- Эй, малышка! - услышала Олеся мужской голос. Игривые интонации не оставляли надежды на благополучный исход возможной встречи. Если ее сейчас поймают - целой и невредимой явно не отпустят.

Олеся не обернулась. Она пустилась наутек - который раз за последние сутки. "Если так будет продолжаться, - успела подумать она, мчась диким галопом по темной улице, - попытаюсь сдать на разряд".

- Стой! А ну, стой!

Дыхание из прерывистого стало тяжелым - за Олесей бежали. Но кем бы ни был ее преследователь и какие бы он ни вынашивал планы - стабильная дыхалка и длинные ноги у него, несомненно, отсутствовали. Потому что он отказался от мысли догнать шуструю девчонку, будущего кандидата в мастера спорта, уже через каких-то сто метров.

Олеся устало привалилась к стволу разлапистого клена, не в силах отдышаться. Напротив высилась шестнадцатиэтажка-свечка, ее окна приветливо светились яркими огнями, сквозь стекла виднелись разноцветные абажуры, занавески, шторы. Подъезды в количестве двух штук оборонялись массивными железными дверьми с кнопками кодового замка.

Повинуясь внезапному порыву, Олеся выскочила из-под кроны дерева и через секунду, шумно сопя, стояла на крыльце, возле удивленной дамы с хозяйственной сумкой. Та вот-вот собиралась набрать код и открыть дверь.

- Ох, напугала! - схватилась за сердце женщина. - Ты откуда вывалилась?

- Можно я с вами зайду? - робко спросила "Олеся.

- А ты в какую квартиру? - поинтересовалась дама. Из сумки у нее торчала дубинка полукопченой колбасы и просматривались помидорные очертания.

Олеся с удовольствием оттяпала бы сейчас, как уличная собачка, излишки колбасы, не уместившиеся в прокрустово ложе хозяйственной сумки, - после трудового дня она очень хотела есть, ее желудок давно расстался с приятными воспоминаниями о мясе по-французски и картофельном салате.

- Я... Я в гости пришла. Мне сказали, что код - 3890, а дверь не открывается!

- Странно, код совсем другой.

Женщина критически оглядывала Олесю, но, кроме претензий к ее экономичному одеянию, вероятно, ничего не имела против - изящная девушка совсем не подходила на роль грабителя, взломщика квартир.

- А в какую квартиру? - на всякий случай спросила она.

- В сто пятнадцатую, - уверенно ответила Олеся, в точном соответствии с надписью над подъездной дверью.

- Ладно, заходи.

Внутри было чисто, холодно, гулко и сидела в стеклянной кабинке вахтерша.

- Девочка в сто пятнадцатую, - кивнула ей дама.

На каком-то из этажей Олеся покинула лифт и прошлась по коридору. В закутке у мусоропровода, кишечник которого усиленно, с грохотом и треском перерабатывал отходы жизнедеятельности квартирантов, стояло несколько больших картонных коробок. Их содержимое раньше, судя по надписям, составляли стиральная машина "Индезит", телевизор "Дэу" и холодильник "Самсунг".

"Хоть что-то!" - грустно подумала Олеся, вызывая в памяти чудное видение шведовской супружеской кровати - гигантской, мягкой, гостеприимной.

Ледяной бетонный пол подъезда травмировал нежные бока Олеси сквозь хлипкий картонный матрас. Но несмотря на все неудобства, сон все же развернул войска и пошел в наступление несокрушимой древнеримской фалангой.

"Это мне наказание, - бормотала Олеся, засыпая. - Наказание. Я ведь ждала, что когда-то буду наказана за свое гадкое поведение. За каждым преступлением следует наказание. Раскаяние и катарсис. Я сама во всем виновата. Но я исправлюсь. Только бы вернуться домой..."

Случайный свидетель подобной сцены мог заподозрить, что девушка, свернувшаяся клубком на груде пыльного картона, повинна в страшных земных грехах. На самом деле Олеся всего лишь вспоминала и все никак не могла простить себе своего раскованного поведения на свадьбе Тани Птичкиной. Блистательный кастаньетный танец на столе, битье посуды, пьяные горячие объятия поклонника Димы, - по мнению Олеси, это все было безобразно, чудовищно, безнравственно. И долгие месяцы после той памятной февральской гулянки Олеся подспудно ждала возмездия. И вот оно грянуло.