Георгий Миронов - Игуана

Виктор Егорович подбросил Митю до метро "Пушкинская", где он спустился в метрополитен и поехал в Строгино, к Нине и Гоше.

На работу, он должен был сегодня прибыть к 15. Но Нина ему, только он вошел в квартиру, тут же радостно сообщила:

- Звонили со службы: тебе дан отгул за прошлые заслуги. А с завтрашнего дня ты поступаешь в качестве "приданного" в распоряжение полковника Патрикеева. Ты что, был у него сегодня?

- Был, - признался Митя.

- Надеюсь, пригласил его к нам на свадьбу?

- С чего бы это...Мы с ним мало знакомы...

- Зато мы с ним достаточно хорошо знакомы. Если бы не он... И она рассказала ему достаточно страшную историю о том, как попала она в сети наркоторговки, дамы, возглавлявшей крупный международный криминальный концерн, занимавшийся кроме торговли наркотой и "живым товаром", ещё и переброской уникальных произведений искусства за рубеж в качестве "залогов" для наркодельцов... И про то рассказала, как полковник Патрикеев помог, ей выкрутиться из этой истории. В какие то подробности Митя, случайно оказавшийся также втянутым в расследование преступлений Кобры, был посвящен.

- Так что ты меня от смерти спас в прямом смысле слова, - от взрыва в машине, а полковник вытащил меня из "уголовного дела". Могла бы меня Кобра затянуть, да не вышло. Словом, он мне словно крестный отец.

- Ну, начинаем дружить "конторами", - ухмыльнулся Митя. - Ты приглашаешь полковника Патрикеева, я - Федю, вся прокуратура сбежится на свадьбу к скромному искусствоведу - реставратору.

- Не "такому уж и скромному, ишь, какого красавца отхватила...

- Это я отхватил красавицу и умницу...

- Взрослые, может хватит препираться, у вас гениальный ребенок ещё не накормлен, - раздался за их спиной голос Гоши.

Пришлось прервать поцелуй на самом интересном месте...

А картошка с селедкой и репчатым лучком так хорошо пошла...

А чай пили со смородиновым листом и мятой.

И говорили в этот вечер о японской графике "Укие-е"...

"Дело об убийстве коллекционера Валдиса Кирша"

Татьяна Большакова работала чистильщиком.

Работа как работа. Платят хорошо.

Правда, два недостатка. Во-первых, работать - приходится и в выходные дни, и в праздники, и по ночам. Это плохо, зато рабочий день не нормирован, бывает, что и день, и два, и три дня подряд - отгулы. И это хорошо. Потому что муж работал шофером - дальнобойщиком, все время в рейсах. И с двумя детьми оставаться некому. Еще хорошо, с бабой Настей, соседкой по подъезду договорилась, что когда Татьяна на работе (официально - в ВОХРЕ), баба Настя за детьми приглядит: дети ещё маленькие, за ними глаз да глаз, особенно днем. Сейчас то хорошо. Ночь отработает, и завтра с утра свободна. Конечно, спать хочется, но детей завтраком накормит, по телевизору что-нибудь сказочное включит, а если будет опять про обещания хорошей жизни, или таинственные угрозы лидеров крайних, то включит "видак", дети в экран, а она покемарит. Вообще-то она и сама несколько лет в КПСС пробыла. Иначе нельзя. Профессия у неё была идеологическая. Потому что философский факультет МГУ закончила, да-да, вот так вот. Простая девушка, из Подмосковья! А она умная всегда была. Могла бы на физмат запросто, а она вот увлеклась Спинозой. В школьные годы; случайно попался ей томик из серии "ЖЗЛ" со странным этим, завораживающим словом: "Спи-но-за"... Красиво! Взяла. Прочитала. Отец на кухне допивал остатки своей "бормотухи"; мать, стирая на кухне же в корыте, специально, чтоб не давать отцу в сладость пить, корила его хриплым вечно слезливым голосом; в спальне храпел старший брат, приехавший из рейса настолько пьяным, что не смог даже присоединиться к отцу. Она сидела в большой комнате, куда к ночи вернется мать и со двора прибегут грязные и возбужденные младшие братья - Серя и Колян, - спальню всегда оставляют "алкашам", там у них по пьяни всякое бывает, ещё облюют... Она сидела за круглым обеденным столом, покрытым старой салфеткой с кружевными оборками и не отстирываемыми пятнами красного, фиолетового и синего цвета (красного - от вина, остальное - от пролитых во время исполнения уроков ею или младшими братьями чернил, - чернила проливали в пьяном кураже отец или старший брат), заткнув уши кулачками, и читала всякие интересные выражения. Вроде того, что разум, - естественный свет, способен познать природу, её могущество и законы. Только разум...

В спальне храпел старшой, в кухне уже лениво препирались мать и отец. Мать как всегда слезливо призывала на помощь Бога.

- Вот погоди, погоди, накажет тебя господь. Мне нынче опять во сне паук снился.

- Значится, письмо будет, - неуверенно пролопотал отец.

- Нет, это значит - наказание тебе будет...

А она читала... Суевериям всякого рода более всего преданы те люди, писал неизвестный ей Спиноза, - которые без меры желают чего - нибудь сомнительного. Они обращаются к божественной помощи тогда, когда находятся в опасности и не умеют сами себе помочь...

Мысль, человеческая, мысль... Этот неизвестный - ей философ утверждал, что существование мысли становится необходимым, как только человеческое тело начинает существовать, что самое высокое и самое тонкое может бы точно и ясно понято, и даже объяснено.

Чем дальше она читала, тем интереснее - и логичнее казались ей материалистические построения философа, получившего фамилию от маленького городка в Португалии. Она решила, что и сам Спиноза был по происхождению португальцем. Пока учительница истории не сказала ей свистящим шепотом прямо в ухо на один из её вопросов:

- Ты бы, девонька, никому не говорила, что читаешь про этого философа.

- А почему?

- Потому что он еврей, Борух Спиноза...

- Он репрессированный? - на всякий случай спросила она.

- Нет...Но все равно...

- Может, он запрещен...

- Нет, и все-таки...

- Ладно, я никому не скажу, - пообещала Татьяна, и, набрав в городской юношеской библиотеке книг Канта, Гегеля, Шеллинга, а также, - упрямо "Основы философии Декарта" работы Спинозы, и его же сочинения-"Богословско - политический трактат" и "Этику", углубилась, - под пьяный мат старшего брата, вечное препирательство и склоки на кухне отца с матерью, в постижение глубоких, ясных и удивительно логичных построений философов давно прошедших лет.

К учителям с вопросами она больше не подходила: даже если бы оказалось, что евреями были все перечисленные философы, то, не питая особых симпатий к этой нации (она знала учителя рисования, тихого старичка Соломона Розенфельда, который всегда хвалил её за рисунок и мягко журил за неинтересные краски в живописи, но она знала и соседку по лестничной клетке сварливую и хрипатую жидовку Эсфирь Исааковну, которая вечно делала ей всякие бестактные замечания, - и о её одежде, и о походке, и о вечном пьянстве отца и брата, периодически облевывающих лестничную площадку), она все равно продолжала бы читать: - книги, кто бы их ни написал, хоть немец, хоть еврей, лишь бы это было так же четко, логично и красиво, как в математике.