Георгий Миронов - Игуана

Если бы Манефа сохранила способность к логическому мышлению, она путем, сложных (или, напротив, чрезвычайно простых) умозаключений рано или поздно пришла бы к, выводу, что вора неизбежно ждет фиаско.

Найти сокровища в её полупустой квартире не удалось бы даже находчивому Борису Абрамовичу Осиновскому, который в нашей пустой стране все что-то находит и находит, так что, кажется, сокровищ уж и вовсе не осталось, а он все находит, что взять. Ну, да это так, лирическое отступление, тем более, что Манефа и имени то такого не знала. Слава Богу, чердак у неё съехал года за два, как его имя стали упоминать на всех каналах телевидения. Да, и телевизор она не смотрела. Потому что его не было. Зато музыку любила народную, как славянскую, так и восточную, что свидетельствовало о сохраненных в неких глубинах извращенного её мозга каких-то атавистических связей с двумя её колыбелями - русской и узбекской...

Вроде бы - зачем система охраны, если в квартире почти пусто. Читатель помнит, что все её сокровища с ближайших помоек, пройдя очищение через стирку и глажку, уходили через небольшое отверстие в стене в полуметре от плинтуса заставленное старым комодом. Кроме комода в квартире был старый платяной шкаф, крашеный белой больничной краской; кровать, железная, панцирная, с тремя большими никелированными шарами, четвертый где-то потерялся; круглый стол, который, если придут гости, можно расставить и сделать больше. Но гости давненько не заходили в квартиру Манефы, так что про эту способность столешницы увеличиваться Манефа, честно говоря уж и забыла. И были пять стульев. Почему пять, Манефа ответить не могла бы. То ли было четыре, и потом купили пятый, то ли было шесть, и один сломался. Хоть убей, не вспомнила бы Манефа подробность.

Может возникнуть естественный вопрос: если последний, он же единственный законный муж неплохо зарабатывал, почему ж такой убогой была мебель в её квартире. А дело в том, что родственники мужа, не сумев отсудить квартиру после его смерти, забрали прямо с поминок всю приличную мебель. То есть такого дом никогда не видел. Приехала куча родственников на трех грузовиках. Посидели, попили, поели салаты и винегреты, приготовленные соседками, пока Манефа с родственниками хоронила старика, а потом как по команде встали, взялись за мебель, вынесли и почти все, что было в доме, и увезли в неизвестном направлении.

Манефа была сильно потрясена этим. Настолько, что, может, от этого у неё чердак окончательно и съехал.

Хотя первый-то раз у неё странности в поведении наметились, когда её вертухаи в зоне насиловали. Так-то, конечно, к первой ходке на зону она, конечно, девицей уже не была. Это, скажем так, редко кому удается сохранить романтическое отношение к жизни, если за спиной детдом и ФЗУ-ПТУ. И все же того, что с ней произошло в ИТУ 4567 под Саранском, уму, как говорится, непостижимо. В зону она попала с крохотной дочкой Верочкой. Дочечку забрали в детский корпус, её саму - естественно, в женский барак. Но не довели. А завели в прямо в казарму и как свеженькую да пригожую с лица и фигуры пропустили через все свободные от нарядов взводы. И было это 34 человека. Считая роту охраны, автовзвод, хозвзвод и "макаронников" - сверхсрочников.

С того дня она перестала, узнавать свою дочечку Верочку. Сколько её ни приводили в детский корпус, - не узнавала.

Хорошо, никакой серьезной болезни, не получила, в смысле венерической. Триппер ей вылечили быстро. Все, что можно зашить, - зашили. Так что все хорошо. А вот голова стала время от времени кружиться не по делу. И главное - памяти никакой. Хотя, если честно, то такая у неё выдалась жизнь, что и вспомнить нечего.

Приезжала комиссия. Поговорили с ней разные профессора, молоточками по коленкам постучали, посовещались, и дали разрешение на лишение родительских прав. Верочку увезли в обычный, вне зоны, детский дом. С тех пор она её и не видела. Хотя, конечно, интересно было бы спустя годы взглянуть на её девочку; у нее, дитя любви с одним детдомовцем красивым белокурым мальчиком, были светлые, в отца, волосики, но черные, в мать, чуть сросшиеся бровки, крохотная, как точка фломастером, "мушка" на углу верхней губы и удивительный, с детских лет, румянец, вспыхивающий каждый раз, когда, она смущалась.

Это у них семейное, если бы Манефа совсем не потеряла память, и если бы современные жизненные события не перемешивались причудливо в её больном мозгу в густую кашу с прошлым, она бы вспомнила, что такой румянец полыхал на щеках матери, когда, её арестовывали, такой румянец цвел на щеках самой Манефы, когда встречалась она со своим Васильком из Кусимовского детдома №43, такой румянец расцветал и на щечках дочечки, когда она, молодая мать, щекотала её животик.

Но ничего этого Манефа не помнила.

Жизнь продолжалась, и её волновали новые житейские заботы. Главной была эта - как предотвратить кражу сокровищ, из квартиры.

В скукоженном житейскими передрягами мозгу её постоянно дрожала как увядший говяжий студень одна мысль: обокрадут!

И она, каждый раз возвращаясь с фанерной коробкой на веревочке из похода в "Минисупермаркет", или с прогулки с собачкой (или с кошечкой? все забывала, кто у нее, потому и путалась в магазине, - что ей надо купить-то: рыбки кошке, или печенки собаке, пока все с сентября так не подорожало, что денег с пенсии хватало только на хлеб и макароны), плотно прикрывала дверь, убедившись, что на лестничной плошадке никого нет, брала старый, проржавленный молоток на закрепленной шурупами ручке, и забивала дверь большими толстыми ржавыми гвоздями.

После чего уже стирала, гладила, чистила найденной на помойке золой "серебро", шлифовала старой портянкой "золото", прятала новые "сокровища" в тайник, после чего ложилась на панцирную сетку стальной своей кровати, милостиво оставленной родственниками мужа, и засыпала со счастливой, улыбкой на губах.

И вспоминала первые два годы своей жизни. Хотя и говорят ученые, что нормальный человек обычно помнит себя лет с четырех, но с четырех она уже была в детдоме и вспоминать ей его не хотелось. Так и выходило, что если был резон что вспоминать, так только первый два года. А уж правда ли то, что вспоминалось Манефе, другой разговор. Хотя, вполне возможно, что отдельные сполохи, вырванные из контекста жизни сценки она вспоминала с большой долей достоверности.

Например смуглую, красивую грудь матери с твердым коричневым соском. Или висевшее у матери между грудей ожерелье, золотое, с крупными блестящими камнями. И золотые (ну, про золото и брильянты она много позже узнала тогда ей, наверное, все казалось, во-первых, большим, и во-вторых, красивым, блестящим и непонятным), переливающиеся на свету сережки в маленьких ушах матери. Опять же, конечно, все относительно. И маленькие уши матери ей должны были в два года казаться достаточно большими, но в сравнении с сережками, казались и тогда маленькими.