Анна Малышева - Завтра ты умрешь

Так, терзаясь противоречивыми сомнениями, она и уснула, утомив себя вопросами, на которые у нее не было ответа. Твердо Ника была уверена только в одном – муж не имел права так с ней говорить и, чтобы она его простила, потребуется нечто большее, чем извинения. «Слова ничего не стоят, – сказала она себе, проваливаясь в сон. – Нет, я еще не хочу его бросить… Я хочу… Чтобы изменилась наша жизнь…» Внезапно она увидела лицо Ярослава – худое, подвижное, печально-насмешливое. Он что-то сказал, обращаясь к ней, она переспросила, и Ярослав ответил ей уже во сне.

Несмотря на то что давно стемнело, фонари вокруг дома не были зажжены, и две девочки, высадившиеся из подъехавшей к крыльцу машины, инстинктивно схватились за руки, озираясь по сторонам. Шум мотора стих, и в наступившей тишине особенно грозным казался гул ветра между сосен, окруживших замерший в осенней темноте особняк. Единственным источником света в ночи был розовый фонарь, мягко освещающий веранду, украшенную лимонными деревьями в керамических вазонах. Вокруг абажура, низко свисающего с потолка на бронзовой цепи, бешено нарезала круги ночная бабочка с пыльными серыми крыльями. Иногда она ударялась о розовое стекло и отлетала в сторону, чтобы тут же вернуться к своей безумной гонке.

Дети, не сводя с нее глаз и все еще держась за руки, подошли чуть ближе. Их светлые, одинаково подстриженные чуть ниже плеч волосы блеснули в свете фонаря.

– Do you remember… – начала было одна из них, но ее прервал резкий громкий голос:

– По-русски, барышни, в тысячный раз говорю!

Та, что заговорила, вздрогнула, вторая состроила недовольную гримаску. Из машины с трудом вылезала грузная, одетая в шуршащий бесформенный плащ фигура. На свету она оказалась женщиной лет пятидесяти. Ее оплывшее властное лицо казалось вылепленным из желтого воска, маленькие серые глаза смотрели зорко и напряженно, седые волосы были подстрижены коротко, по-мужски.

– Будьте добры изъясняться по-русски, или ваш отец будет недоволен! – Она ткнула пальцем в одну из девочек: – Алина, я не уверена, что ты будешь ужинать после того, как съела коробку шоколадных конфет в самолете. Послушаем, что скажет твой отец.

– Я ела не одна! – возмутилась девочка. Ее миловидное личико снова исказила гримаска, в синих, широко расставленных глазах вспыхнул гнев. – Мы с Улей ели вместе, почему всегда только я…

– Ульяна съела две конфеты, а ты затолкала в рот все остальное! – непримиримо заявила женщина в плаще. – Даже не предложила мне, хотя бы из вежливости, ты же знаешь, что я конфет не ем!

– Зачем тогда предлагать? – не сдавалась обиженная девочка. – Это значит, издеваться над вами, тетя Надя, у вас же диабет!

– Диабет не имеет никакого отношения к вежливости! – парировала та. Неизвестно, чем закончилась бы эта перепалка, если бы на веранде внезапно не появился хозяин дома. Грузная менторша замолчала, увидев его, а девочки, радостно вскрикнув, одновременно повисли у него на шее. Михаил Юрьевич обнял их, сделал попытку оторвать от пола, но тут же отпустил:

– Как выросли за полгода! Дайте на вас посмотреть… Как долетели? Надя, они тебя вконец достали?

– Это она нас достала! – выпалила Алина, ласкаясь к отцу. Теперь ее глаза лукаво и радостно сияли. – Скажи, мы ведь будем жить с тобой?

– Мы ведь останемся здесь? – не выдержала и молчаливая Ульяна.

Михаил Юрьевич внимательно вгляделся в их лица и разом погрустнел:

– Вам что, плохо в вашей школе?

– Им плохо везде, где их заставляют учиться и следить за собой! – заявила полная дама, отстраняя детей и целуя Михаила Юрьевича в щеку. – Ты знаешь, братец, я считаю, что бить детей непедагогично, но иногда с трудом сдерживаюсь. Особенно Алина – это настоящий бес под маской ангелочка! Если бы ты знал, что мне приходится из-за нее выслушивать от учителей! Ведь даже за твои деньги не всякий сможет ее терпеть!

– Ты доводишь учителей? – вздохнул отец. – А ты, Уля?

– Эта с виду потише, – вмешалась его сестра, – но не значит, что лучше. Короче, милый братец, эти две девицы совсем распустились, и я с ними больше возиться не могу. Если позволишь, я тебе сдам их с рук на руки и уеду в какой-нибудь санаторий. Я это заслужила!

– Час от часу не легче, – проговорил отец, рассеянно гладя дочерей по шелковистым светлым макушкам. Девчонки присмирели, ожидая решения своей судьбы. Казалось, они даже перестали дышать. – Надя, как же быть? Им нужен присмотр, придется срочно искать школу, а у меня совершенно нет времени этим заниматься…

– Зачем тебе время, если есть деньги? – философски заметила Надя. – Заплатишь, и все решится за сутки. Им будет лучше здесь.

– Послушай, это так неожиданно… – начал было Михаил Юрьевич, но сестра оборвала его:

– Что тут неожиданного? Ты же сам понимаешь, что нет больше причин держать их вдали от дома. Я думала, само собой разумеется, что они вернутся. Наймешь хорошую гувернантку, пусть живет с вами. Со школой уладится – учиться хуже, чем там, они не будут. А главное, – она слегка понизила голос, – я надеюсь, что теперь они немного присмиреют. Все-таки на них должно повлиять…

– Бегите в дом, – он торопливо поцеловал дочерей и подтолкнул их к двери. – Кто первой найдет свою комнату, получит от меня приз!

Девчонок как ветром сдуло, в глубинах темного дома раздался топот ног и возбужденные крики, и вскоре начали зажигаться окна– одно за другим. Надежда достала из кармана плаща сигареты и опустилась в плетеное кресло, с жалобным скрипом, принявшее в объятья ее телеса.

– Ты сам видишь, как они счастливы дома! А уж как я рада… Прости, но я не могу изображать горе. Нет его, и быть не может. Будем честны – для тебя это самый лучший исход.

Банницкий протянул руку, словно пытаясь остановить поток этих жестких, беспощадных фраз, но женщину не так легко было смутить:

– Понимаю, ты вчера ее похоронил и, как-никак, она мать твоих детей. Хотя… Спроси их – помнят они ее? Скучали? – Она отрицательно провела в воздухе зажженным кончиком сигареты: – Дети не видели ее ровно полжизни, и она для них почти не существует. Слышал, даже не спросили: «Где мама?»

– И хорошо, что не спросили. – Он подошел к перилам, вглядываясь в темный парк. – Фонари сегодня никто не зажег. Все идет наперекосяк. Я уволил половину прислуги, другую половину заменил новыми людьми, а они еще ничего не знают.

– Зачем ты это сделал?

– Не мог же я оставить тех, кто служил при Ксении, когда сюда приехали дети! Кстати, тебе придется нанять женщину для ведения хозяйства.

– Я завтра же этим займусь, – охотно пообещала Надежда. – Знаешь, что мне больше всего греет душу? Теперь не придется каждую минуту одергивать их, чтобы говорили дома по-русски. Если бы ты знал, чего мне стоило, чтобы они помнили родной язык!