Анна Малышева - Завтра ты умрешь

– В одной руке у нее была маленькая красная лейка, – как во сне проговорил Банницкий. – А в гостиной, возле эркера, стояло штук пятнадцать цветочных горшков. Разных, больших и маленьких. Она постоянно возилась с цветами. С цветами и с кошками.

Отец и дети Банницкие вернулись позже, чем рассчитывали. Банкир не так часто баловал детей вниманием и поэтому решил полностью подарить им свободный день. После представления в цирке они погуляли по бульварам, зашли в кафе, поели мороженого. Домой отправились часам к восьми вечера, когда девочки уже начали клевать носами. И первое, что увидел банкир, выйдя с детьми из лифта, была открытая дверь их квартиры.

– Меня будто кипятком обварило! – вспоминал он. – Я всегда боялся за семью, пытался все предусмотреть… Дом охраняется, в подъезде консьержка, квартира на сигнализации, про замки даже не говорю… И вот – дверь настежь! Я мигом запихал детей обратно в лифт, отвез вниз, усадил в комнату консьержки, расспросил ее. Она уверяла, что незнакомых людей в подъезде не видела. Я поднялся один, вошел в квартиру… Дверь не взломана, с сигнализации снято, вроде все цело, но так тихо! Страшно как-то тихо. А потом я увидел ее. Она сидела в эркере, спрятавшись за вазоном с пальмой. Рядом выстроила целую батарею из горшков, и я сразу понял, для чего. Только я вошел – она схватила горшок и швырнула мне в голову. Потом еще один, еще… Горшки рвались, как бомбы, а я так обалдел, что даже увернуться не мог. Стоял и смотрел на нее в полном отупении. Пытался что-то сказать, но у нее были такие глаза! Совершенно пустые, как будто даже без зрачков! И чужие, невероятно чужие! Когда она перебила все горшки, то вдруг издала рев. Настоящий звериный рев! Забилась в угол и жутко дрожала, когда я подошел и стал ее поднимать. Ее скорчило у меня на руках, а глаза были такие… Будто я убивать ее пришел! Она меня не узнавала. Несла полный бред. Я вызвал «скорую», те приехали и уехали – не их пациент. Вызвал наркологическую «скорую» – ее сразу забрали. Вернули из больницы через пару дней, всю обколотую, тихую.

– Так она принимала наркотики? – Марина давно уже перебралась с постели на подлокотник кресла, в котором сидел Банницкий. Рассказ ее потряс. – Или пила тайком?

– Ксения была чиста, как новорожденный ребенок! – отрезал банкир. – Просто сошла сума. Припадок мог повториться в любой момент. Все остальное время она казалась нормальным человеком.

– Но отчего ты не сдал ее в больницу?

– Я бы никогда на это не пошел. – Он взял руку Марины и прижал к губам. Это был очень усталый, грустный поцелуй. – Не мог я представить ее в больнице. Моя жена в смирительной рубашке, в палате для буйных… Совсем одна, несчастная, запуганная… Ее кто угодно мог бы обидеть, унизить, ведь с ними ужасно обращаются, я слышал… Не мог я! Вызвал Надю, велел ей забрать детей к себе, потом, в самые короткие сроки, услал их на учебу в Англию. Мне хотелось, чтобы они были как можно дальше от этого кошмара. Нашел самого лучшего врача, какого смог. Генрих сказал, что Ксению надо постоянно наблюдать, а госпитализировать необязательно. Я хотел скрыть ее от всех, пока это не пройдет. Тогда я не сомневался, что это пройдет. Нельзя ведь сразу поверить, что твоя любимая жена уже никогда не будет прежней!

Марина кивнула. Теперь она начинала понимать то, что прежде казалось диким, и вместе с пониманием пришла боль. «Я и не подозревала, что он ее так любил! Он говорил о ней, как о чем-то неодушевленном, когда она была жива, а когда умерла – прошлое вернулось… Неблагодарное наследство мне досталось! Мертвую соперницу не победить уже потому, что она мертва».

– И тогда я вспомнил об этом особняке. – Банницкий откинул голову на спинку кресла, закрыл глаза. Он все еще не выпускал руки своей притихшей подруги. – Мы устроили что-то вроде санатория. У Ксении было все, кроме свободы – ей нельзя было никому звонить, ни с кем общаться… Она и не хотела. Прежняя жизнь стала ей неинтересна. Только раз попросила нанять для нее компаньонку, мы нашли хорошую женщину, они тесно сдружились. Ксения полюбила ее, как сестру. Зато дети… К ним она стала относиться, как к чужим. Я ездил в Англию, привозил оттуда их рисунки, снимки, видеокассеты… Ее все это будто не касалось. Скажи – мог я сказать девчонкам ТАКУЮ правду об их любимой маме? Мог?

Вместо ответа Марина наклонилась и крепко поцеловала любовника. Отстранившись, женщина прошептала:

– Больше не будем об этом, хорошо? Идем спать, я тебя уложу. Нет, ляжем здесь! Тогда я услышу, если дети проснутся.

Она помогла Банницкому раздеться – тот с трудом мог пошевелить рукой. Уложила его, как ребенка, взбила подушку, подоткнула одеяло. Скользнув в постель с другой стороны, женщина прижалась к нему и затихла. Все, что сегодня пугало, отвращало и озадачивало ее в любовнике, стало понятным, простым и в конечном счете неважным. Марина думала о том, что он должен был пережить за эти пять лет, от чего своей ложью спасал детей, каково ему было бороться в одиночку, не рассчитывая в ком-то встретить сочувствие. Ведь со стороны его поведение выглядело бессмысленным, странным, а может, даже преступным. Теперь она понимала все.

– Миша, – прошептала женщина, тихо гладя его плечо, – я все думаю, что сказала тебе… О том, что не могу стать твоей женой. Я… Я сказала не подумав. Я ведь ничего не знала, Миш.

Банницкий молчал. Марина прижалась губами к его плечу и вздохнула:

– Если бы я могла быть уверенной, что буду хорошей женой… Такой, какую ты заслужил после всех этих страданий… Что хоть как-то буду полезна детям… И тебе со мной будет легче… Тогда я бы согласилась. Миша?

Она сделала паузу, прислушиваясь к его дыханию, и вдруг поняла, что Банницкий давно спит. Марина склонилась над ним и тихонько поцеловала. Никогда прежде она не испытывала к любовнику такой острой нежности, смешанной с жалостью. Она была так взволнована, что пришлось принять таблетку – Генрих Петрович не обделил и ее, – чтобы уснуть. Снотворное Марина принимала впервые в жизни.

На другой день поздно встали все, кроме Генриха Петровича. Он благополучно заснул без таблеток, и к тому времени, когда в столовую стали сбредаться еще слегка одурманенные домочадцы, давно успел позавтракать. Теперь психиатр курил, уютно устроившись с книгой в кресле-качалке.

– Половина одиннадцатого, – пробормотала Марина, усаживаясь за пустой стол, на котором все еще лежала вчерашняя, пострадавшая при погроме скатерть. – Когда я буду на работе?

– Тебе простительно, а вот когда там буду я? – Банницкий уселся напротив. Вид у него был сонный и вместе с тем чрезвычайно довольный. После пробуждения любовники успели кое о чем переговорить. – А где кофе?