Валентина Демьянова - Страсти по Веласкесу

— А разве она до сих пор жива? — растерялась я.

Роза обиженно насупилась:

— Конечно. С чего бы это ей помирать? Она еще вполне крепкая и на здоровье не жалуется. С братом моим живет.

Как оказалось, семья младшего брата Розы жила в новостройке, телефона у них не было, а ехать туда немедленно Роза наотрез отказалась.

— Явимся как снег на голову, перепугаем мать до смерти, — объяснила она.

После нудных препирательств мы наконец договорились, что на следующий день Роза сама навестит мать, посидит с ней, поболтает и попробует аккуратненько спросить про письмо.

И вот теперь Розин голос радостно вибрировал в трубке:

— Действительно, было такое письмо. Я ничего не перепутала.

— Отлично. Что она рассказала?

— Мать сама передала все в руки барыне. Та прочитала, сказала, что оно от дочери Коры, касается картины, и просила ничего не говорить Софье Августовне.

— И это все?

— Ну да! Ты же просила узнать, было ли такое письмо и точно ли от Коры. Я все узнала.

От огорчения я застонала.

— Да что ты так? — всполошилась Роза. — Если тебе этого мало, приезжай к матери сама и все расспроси.

— А можно?

— А чего ж? Брат с женой на работе, мать одна. Я ей про тебя рассказывала. Посидите, чай попьете. И ей развлечение, и тебе польза. Пиши адрес.

Я торопливо схватилась за карандаш.

Глядя на крохотную, похожую на колобок старушку, я не могла поверить, что это она сподобилась родить такую гренадершу, как Роза.

— Для меня важно все, что связано с этой картиной, — сообщила я и с надеждой воззрилась на хозяйку.

— Так ведь я ничего особенного и не знаю, — улыбнулась та в ответ.

— А вы расскажите, что знаете. Каждая мелочь может оказаться важной, — продолжала мягко настаивать я.

— Ну, если так… — неуверенно протянула старушка.

Сложив перед собой на коленях маленькие, почти детские руки, она начала свой рассказ:

— Уже после войны это было… В сорок седьмом. Барыня к тому времени совсем плохая была, не вставала даже. Мы хоть и жили отдельно, но я каждый день к ним ходила. Софья Августовна днями на работе пропадала, ухаживать за больной было некому… вот я, как выдавалась свободная минута, и забегала к ней. Писем они отродясь не получали, вся их родня в революцию сгинула… А тут вдруг — письмо! Помню, я тогда так обрадовалась. Думала, вдруг кто из близких отыскался. А барыня прочитала письмо и вдруг как отшвырнет его! Листки по полу так и разлетелись. Я аж опешила.

«Плохое что пишут?» — спрашиваю. «От дочери Коры письмо. Картину вернуть хочет». Про Кору и эту историю с картиной я уже от матери знала, потому обрадовалась: «Ну так хорошо же!» — «Не нужно мне ничего». — «Да как же так? Ваша ж вещь! Они ее у вас украли, теперь вернуть хотят…» — «Моя, говоришь? Нет! Не моя и никогда моей не была! И брать мне ее не нужно было. Суета все это. Дьявольские козни. Я из-за этой картины душу свою бессмертную погубила…»

Перепугалась я тогда не на шутку: «Господь с вами… Что это вы такое на себя наговариваете?» Барыня горько усмехнулась: «Думаешь, брежу? Успокойся, я в здравом уме. Мне бы раньше так же здраво рассуждать, многих бы ошибок избежала, так нет, во мне гордыня бушевала, страсти кипели… Я ведь большая грешница, Гуля. Ох большая… — Помолчала, а потом приказала: «Письмо выбрось. Софье ничего не говори. Забудь, не было ничего!» — «Да как же! Картина-то, поди, больших денег стоит. Не хотите у себя оставлять, Софья Августовна ее продать может». А барыня на своем стоит: «И думать забудь. Софье — ни слова, незачем ее в искушение вводить. Хватит того, что я из-за этой картины не один грех на душу приняла».

— Она что, очень набожной была? — спросила я.

Розина мать задумчиво пожевала губы:

— Раньше не знаю, а последние годы перед смертью — очень. Пока ноги носили, каждый день в церковь ходила. Может, и правда грехи замаливала?

— Вы рассказали Софье Августовне о письме?

— Как можно? Барыня через несколько дней после того разговора умерла и приказа своего перед смертью не отменила. Значит, и говорить было не о чем.

— Выполнили волю покойной? Выбросили письмо, как она приказала?

Старуха смутилась.

— Нет? — допытывалась я.

— Не выбросили, — вздохнула она.

— Отчего?

— Не решились. Подумали, вдруг пригодится…

— Кому?

— О Софье Августовне душа болела. Думали, вдруг ей деньги когда понадобятся? Или вспомнит она о картине и захочет ее вернуть? Матушка ее так рассуждала, а она могла совсем иначе думать… сами б начинать никогда не стали, но если б она заговорила…

— Отдайте мне письмо. Софье Августовне оно уже не понадобится. Она очень пожилой человек. Ей искать картину уже не по силам, а я попытаюсь.

Долго, очень долго, почти целую вечность, старуха молчала. Потом, по-прежнему не говоря ни слова, полезла в карман и вытащила свернутый вдвое конверт.

— Это оно? — севшим от волнения голосом спросила я.

— Да. Берите. После разговора с Розой я чувствовала, что вы обязательно приедете и попросите его у меня.

Стараясь не выдавать своего волнения, я с нарочитой медлительностью протянула руку и осторожно взяла конверт. От возбуждения и предчувствия удачи все внутри меня дрожало мелкой дрожью. Тульская область… Недалеко… совсем рядом… несколько часов езды на машине, и я на месте… Вырванные из школьной тетради в клетку листы, выцветшие чернила… На сгибах не потерты… Похоже, их как положили в конверт, так больше и не вынимали… Никого эта история не интересовала, пока не появилась я… А появилась я только потому, что кто-то другой, мне пока неизвестный, вдруг вспомнил про эту картину.

Сдерживая нетерпение, я расправила пожелтевшие от времени листки. Глаза лихорадочно заскользили по строчкам, выхватывая самое главное:

«Вчера я похоронила маму, а сегодня утром села разбирать ее бумаги. Не буду лукавить, она еще была жива, а я уже планировала найти ваш адрес и написать. Пока мама была со мной, я не посмела бы этого сделать, но теперь я вольна поступать так, как считаю нужным.

…Чем старше становилась мама, тем чаще она возвращалась мыслями в прошлое. По многу раз, ничего не пропуская и не уставая от повторений, она рассказывала, как однажды отец случайно увидел Вас на улице, как восторженно расписывал ей несметные богатства Мансдорфов, как мама уговаривала его разыскать Вас. Она была уверена, что у Вас припасено немало ценностей, и с присущим ей азартом настойчиво убеждала отца, что этим грех не воспользоваться.

…Я наизусть знаю, как они очаровали Вас, как постепенно входили в доверие. Когда им показалось, что Вы окончательно расположились к ним, они сочинили историю про обыск. Мама надеялась, что в испуге Вы отдадите ей драгоценности. Но Вы оказались хитрее, чем она ожидала. Заявили, что никаких ценностей нет. Наверное, мне не следовало бы этого писать, но я решила быть честной и ничего не скрывать. Мама до самого конца так и не смогла смириться с тем, что Вы разрушили ее планы. Мне кажется, она так упорно перебирала в памяти события тех дней только потому, что хотела понять, в чем была ошибка. Она ведь непоколебимо верила, что драгоценности в доме были.