Валентина Демьянова - Страсти по Веласкесу

— Где же теперь искать эту картину? У кого? — задумчиво произнесла я, не замечая, что говорю вслух.

— У нее, у змеи подколодной. Где ж еще? — проворчала идущая рядом Роза.

От неожиданности я вздрогнула и покосилась на дворничиху:

— Считаете, она действительно осталась у Коры?

Вопрос Розе не понравился.

— На что это ты намекаешь? — возмутилась она.

— Ни на что, — удивилась я.

Я не придуривалась, изумление мое было искренним, и никакого подтекста в моих словах не содержалось. Разговор с Софьей Августовной настолько меня вымотал, а голова была так занята мыслями о пропавшей картине, что Розе я ответила чисто машинально. Сказала первое, что пришло в голову. Она же мои слова истолковала по-своему:

— Думаешь, мой дед взял эту картину? Ведь так? Только это неправда. Если бы Кора, змеюка подколодная, не была виновата, она бы сюда не приходила и прощения бы у барыни не просила.

Сообщение было настолько неожиданным, что я оцепенела и потрясенно уставилась на Розу.

— Кора просила прощения? — переспросила я, думая, что ослышалась.

— А я тебе о чем толкую?

— Когда это случилось?

— Месяца через два после скандала.

— И как все произошло?

— Как в кино! Если бы мне не мать, а кто другой рассказал, так не поверила бы.

Роза округлила глаза и понизила голос до трагического шепота:

— Днем это случилось. Дома, кроме моей бабки и барыни, никого не было. Бабка сидела в большой комнате, барыня у себя. Вдруг открывается дверь и входит женщина. Худю-ю-щая! И вся в черном! С головы до ног! Даже платок на голове и тот черный. И низко так на лоб надвинут, что лица не видно. Она голову чуть приподняла, зыркнула на бабку из-под платка и… шасть мимо нее в маленькую комнату. А бабуля и слова сказать не может, от ужаса так вся и обмерла. Уж такие глазищи страшные были… не передать. Сидит она, дрожит, а сама слушает, что там за занавеской происходит.

— Что? — выдохнула я.

— Сначала барыня коротко вскрикнула, потом раздался глухой стук, будто что тяжелое и мягкое уронили, потом бормотание невнятное послышалось. Тут бабуле совсем жутко стало. Соскочила она со стула и хотела на улицу бежать, да ноги сами к занавеске понесли. Заглянула в щелочку и видит: посреди комнаты стоит барыня, а перед ней на коленях та женщина.

— И она со спины узнала Кору?

— Ничего не узнала! Это потом барыня сказала, кто приходил. Да ты не перебивай, слушай!

Я торопливо кивнула.

— Ну вот… Валяется она в ногах у барыни, целует ей башмаки и о прощении молит.

— И твоя бабушка все слышала?

— Ох, да не перебивай ты! Конечно, слышала! Рядом же стояла.

— И что Кора говорила?

— Каялась. Мол, грех на мне. Взяла у вас вещь и не уберегла. Виновата я перед вами крепко, но такой злой судьбы все же не заслуживаю. Муж арестован и уже расстрелян, саму меня тоже, того гляди, заберут. На кого тогда дети-сироты останутся? А если меня и не расстреляют, не выживу в тюрьме, помру. Напала на меня внезапно страшная болезнь, гложет изнутри, и я от нее медленно таю. А все из-за проклятия вашего. Христом Богом прошу, пожалейте, простите.

— Жуть какая!

— А я тебе про что?

— А что дальше было?

— Плачет, слезами обливается. Просит простить, а барыня стоит перед ней как истукан и молчит. Сама бледная как смерть, а ни словечка не промолвит, будто и не слышит. Женщина колени ей обхватила, в глаза заглядывает, умоляет: «Скажи, что прощаете, и я исчезну. Уеду из Москвы, забьюсь в глушь, где меня никто не знает. Буду жить тихо, работать, детей растить. Снимите проклятие».

— И чем все закончилось?

— А ничем! Барыня ей только одно слово и сказала…

— Какое?

— «Вон!»

— Круто.

— А то, скажешь, она такого не заслужила?

— Может, и нет. Ведь Кора не призналась впрямую, что присвоила картину. Сказала «не уберегла», а это немного другое.

— Опять ты за свое? Сказала же, не брал мой дед картину!

— Дался вам дед! Я не о том совсем. С картиной ведь могло все, что угодно, случиться. Украли. Дети нечаянно попортили. Супруг ее, Юрий Всеволодович, позарился и решил себе оставить. В общем, не могла Кора сказать законной владелице правду, вот от неожиданности и ляпнула первое, что в голову пришло.

— Придумываешь ты все…

— Нет! Вы послушайте! Она же прощение пришла вымаливать, значит, искренне верила в силу проклятия и боялась его. Неужели в такой ситуации она стала бы лукавить?

— Легко! Отпущение грехов выпросить она, конечно, хотела, но и картину отдавать ей было жалко.

— Думаешь?

— Уверена!

Новость оптимизма не прибавила. Если Роза права, и «Христос» действительно остался у Коры, то где ее теперь искать, эту Кору? Она собиралась уехать, спрятаться в глубинке. Сильно болела. Может, ее и в живых уже давно нет.

— Адрес ее вы случайно не знаете? — повернулась я к Розе.

— Московский?!

Я вздрогнула:

— А что, был и другой?

— Ну, так… письмо-то мы из области получили.

— Какое письмо?

— От дочки ее.

Роза позвонила только на третий день.

— Аня, это я. Извини, что так затянула, но все выбраться никак не могла. Дома дел было полно. Стирка срочная… На моем охламоне одежда просто горит. Ему на сборы ехать, а у него, оказывается, ни штанов, ни куртки чистой. Не пацан, а сплошное горе. Обед опять же нужно было готовить. А в Куркино отправишься — день потеряешь. Это же другой край Москвы…

Розины оправдания я принимала. Хотя своей семьи у меня нет, но понаслышке я знала, что женщине, обремененной семьей, приходится очень и очень несладко. Розу было жаль, но не меньше я жалела и себя. Три дня ожидания обернулись для меня сплошным кошмаром. Я ничем не могла только заняться, все валилось из рук, и, о чем бы ни думала, мысли все равно возвращались к письму. Тогда, возле машины, услышав про него, не хлопнулась на асфальт только потому, что мертвой хваткой вцепилась в Розу.

Я теребила ее за кофту и требовала объяснить, почему она раньше молчала.

— Так я же не думала, что тебе это интересно! — смущенно оправдывалась она.

— И не нужно было ничего думать! Знали же, что меня все, связанное с этой картиной, интересует? Знали? — возмущалась я.

— Ну…

— Вот и нужно было рассказывать все, что известно!

К сожалению, знала Роза совсем немного, и все исключительно со слов своей матери. Та при получении письма не присутствовала лично, но помнила, как ее собственная мать рассказывала об этом. Розу, по молодости лет, бабкина история с письмом не заинтересовала, и она рассказ матери пропустила мимо ушей. А теперь, по прошествии стольких лет, и вовсе ничего не помнила.

— Ну как можно быть такой легкомысленной? Как мы теперь узнаем, что в нем было написано? — простонала я.

— Так у матери нужно спросить, — удивилась Роза.