Анатолий Безуглов - Прокурор

- Олесь - это кто? - спросил старший лейтенант.

- Мой родной брат. Они с Германом одногодки. Обоим еще и семнадцати не было. Пацаны, можно сказать... Германа сделали бригадиром. Конечно, наденет орден - солидно! И уважение...

- Извините, что перебиваю. Где это было? - уточнил Коршунов.

- Где-то на Печоре. В леспромхозе. Туда надо было добираться недели две... Отправились наши весной, а управились, считайте, к зиме. Снег уж первый выдал... Стали сплавлять плоты по реке. Своим ходом... Саня, обратилась старушка к внуку, - принеси, милок, мою сумку. Ту, коричневую...

Мальчику явно хотелось услышать весь рассказ бабушки, но он безропотно пошел выполнять ее просьбу. А Мария Максимовна продолжала:

- Последними шли Олесь и Герман... И вот заявляются в колхоз бабоньки одни. Без парней. А через месяц приходит письмо... Саня! - крикнула она.

Внук появился в комнате со старой кожаной дамской сумкой. Мария Максимовна порылась в ней, извлекла какие-то бумаги.

- Вот, - протянула она Коршунову.

Пожелтевшие от времени, они, казалось, вот-вот рассыпются на клочки. Юрий Александрович осторожно взял бумаги в руки.

Одна - письмо из села Кривые Бугры, которое расположено в километрах ста от того места, где лес рубили. В том письме до сведения правления колхоза "Светлый путь" доводилось, что колхозник Олесь Максимович Боржанский погиб во время сплава леса и похоронен на кладбище в Кривых Буграх. Подпись председателя исполкома сельского Совета скреплена гербовой печатью.

Второй документ - заключение врача о том, что Боржанский О. М. утонул.

Подавая Коршунову третью бумагу, Урбанович пояснила:

- Это было в кармане у Олеся... Брата нашли на берегу...

Коршунов с трудом разобрал выцветший от времени, к тому же подпорченный водой текст. Это была справка, выданная родному брату Марии Максимовны, что он командируется для заготовки леса.

- Тогда у колхозников паспортов не было. Выдавали справку - и все, сказала старушка.

- Знаю, - кивнул Юрий Александрович. - Ну а Герман Васильевич?

- Как только я получила известие о смерти Олеся, тут же написала в леспромхоз и в Кривые Бугры, - продолжала Урбанович. - Спрашивала, что с Германом? Мне ответили, что о нем ничего не известно. Нашли, мол, только тело Олеся... Вы представляете? Ночей не спала, все Германа ждала! Проходит месяц, другой, полгода... Неужто, думаю, и он погиб? Как? Тоже утонул? Или замерз в лесу? А может, медведь заломал, волки растерзали? Сколько слез по нему выплакала, одна подушка знает... И Зосю жалко...

- Какую Зосю?

- Наша, деревенская... Невеста Германа. Она ведь тоже в бригаде заготовителей была... Извелась девка, исказнила себя: зачем, мол, раньше с плотами ушла, почему с парнем не осталась? Любила она Германа... Еле мы с ней дождались лета. Отправились в Кривые Бугры. Добирались - не приведи господь! И поездом, и на попутных, и на барже, и пешком. - Урбанович тяжело вздохнула. - Справили оградку на могилу Олеся. О Германе так ничего и не узнали. Вернулись домой и за упокой его души свечку в церкви поставили...

- И как же Зося? - поинтересовался инспектор.

- Ждала еще несколько лет. А чего ждать? Раз нет весточки - значит, помер. Уговаривала ее выйти замуж, надо ведь жизнь налаживать. Подыскала ей хорошего мужичка, правда, постаршее нее лет на десять. Уехали куда-то... Ну и у меня своя семья тоже образовалась. Постепенно свыклась, что потеряла братьев, родного и двоюродного... Прошло пятнадцать лет. Как-то приносит муж газету. Московскую. О Германе, говорит, пишут... Я так и обмерла... Оказалось, действительно, писал один партизан о том, как воевал в наших краях. И о Германе написал, что, мол, орденом парнишку наградили, но о дальнейшей его судьбе ничего не знает. Просил откликнуться Геру, родственников или знакомых... Я тут же послала письмо в редакцию. Так, мол, и так, поехал за лесом и не вернулся... И вдруг нежданно-негаданно присылают мне вот это...

Мария Максимовна протянула Коршунову газету и листок. Газета была на незнакомом языке.

- Из Таджикистана, - пояснила Урбанович. - Здесь о Германе написано, - ткнула она пальцем.

Заметку венчала подпись: "Халим Вафоев. Муаллим".

- Одно слово я до сих пор помню по-ихнему. Муаллим - учитель. Этот самый Вафоев, то есть учитель, прочитал воспоминания партизана о Германе. Ну и написал, что Боржанский живет в их городе. Скромный, мол, труженик. Как прознали, что он настоящий герой, стали приглашать на всякие торжества... Здесь перевод, - показала старушка на листок. - Мне с газетой прислали...

- Как же Герман попал в Таджикистан?

- А бог его знает! Главное - жив! Я так разволновалась, так разволновалась, хотела даже ехать к нему. Муж говорит: напиши сначала, всякое бывает, столько лет прошло... И как в воду глядел. Написала я в ту таджикскую газету, чтобы мое письмо Герману передали. А сама прямо извелась вся, дожидаясь ответа... И дождалась. - Урбанович вздохнула, дала Коршунову письмо. - Даже не удосужился своей рукой, на машинке отстукал...

"Здравствуй, Маша! - читал Юрий Александрович. - С чего это ты вдруг вспомнила обо мне? Когда я в сорок седьмом - сорок восьмом годах валялся по больницам, почему-то никто из родных не побеспокоился. А ведь я тогда, можно сказать, чудом с того света выбрался. Когда наш плот налетел на камни и нас с Олесем смыло волной, меня выбросило на берег, и я потерял сознание. Хорошо, подобрал меня участливый человек, дотащил до поселка. Руки-ноги у меня были обморожены. Ко всему прочему заболел менингитом, то есть воспалением мозга. Теперь совсем не могу переносить холода. До сих пор мучают головные боли и с памятью неважно. Пишу я тебе потому, что обидно. Чужие люди заботились обо мне, а родные даже не удосужились узнать, жив я или нет. Я знаю, в то время всем приходилось туго, но что пережил я, не пожелаю никому. Когда вышел из больницы, прямо с голоду помирал. Но свет не без добрых людей, не дали помереть. Ну да ладно. Не хотелось ворошить прошлое, но твое письмо заставило. Осуждать тебя не берусь. Наверно, правильно говорят: своя рубашка ближе к телу. Однако после всего, что я испытал, поддерживать какие-то отношения с теми, кто бросил меня в трудную минуту, не могу. Надеюсь, что поймешь меня правильно. Герман".

Коршунов вернул письмо старушке.

- Господи! - сказала она. - Если бы я знала, в какой он больнице! Хоть на край света пошла бы. - Старушка покачала головой. - Подумать только, как может болезнь перевернуть человека! Всегда был такой нежный, ласковый, душевный. Любил меня, как родную сестру. И вдруг так ожесточился...

...О том, почему с Боржанским произошла разительная перемена, и зашел прежде всего разговор у Гранской, когда Коршунов вернулся в Зорянск.

- Мария Максимовна - единственная родственница, оставшаяся в живых! удивлялся старший лейтенант. - Даже не захотел разобраться...