Анатолий Безуглов - Прокурор

- А по вечерам у себя в коттедже что-то строчит, - сказал Анегин и, подумав, добавил: - Может, доносы следователю или прокурору, а? Как ты думаешь?

Боржанский прошелся, сложив руки на груди.

- Говорил я Племяшу, тысячу раз твердил: ничего не предпринимай без согласования со мной! Никаких газетчиков, никаких киношников, пока точно не узнаем, откуда дует ветер. И нате вам! Проявил инициативу, ничего не скажешь! Кто-то брякнул сверху, а он и рад стараться! Смычка искусства с производством! Из кожи вон лезет...

- Черт возьми, неужели нельзя переиграть через Матушку, расстроить съемки? - воскликнул Анегин.

- А как? - раздраженно спросил Боржанский. - Если эту Флору сунул к нам ОБХСС - тут уж надо не подавать вида, улыбаться, будто мы рады до смерти этим съемкам. Это тебе не ревизоришка, которого напоишь-накормишь да и выпроводишь с конвертиком...

- Точно, - вздохнул Анегин. - Перестарался Племяш.

Боржанский сел.

- А теперь давай подробнее о Зорянске, - строго посмотрел он на собеседника.

- Был я у Музыканта, царство ему небесное, - невесело начал Евгений Иванович. - Вернее, у его матери. Старуха, как я понял, до сих пор под колпаком...

- Ты-то сам не засветился, Казак? - вскинул на него суровый взгляд Боржанский.

- Э, за меня не бойся, - успокоил его Анегин.

- За Музыканта я тоже не боялся, а оно вон как повернулось, - покачал головой Герман Васильевич. - Подсвечники, надеюсь, привез?

- Тю-тю подсвечники, - мрачно развел руками Анегин.

- Как это? - вскинулся Боржанский.

- Вот так! Марчук их увел!

Боржанский вскочил и вцепился в лацканы пиджака Анегина.

- Увел?! Да я!.. Да я вас!.. - задыхаясь, прохрипел он.

Анегин перехватил его запястья и испуганно залепетал:

- Герман, Герман! Я-то при чем? Ничего не знал, сука буду!

Боржанский рухнул на стул, оставив в покое пиджак Анегина, и некоторое время сидел, словно в столбняке.

- Ну, он дорого заплатит мне за это, - наконец произнес он.

- Точно, Герман, спускать нельзя, - с готовностью подхватил Анегин. Спрятали гада, ксиву достали, а он тридцать тысяч замел! И у кого?!

- Ладно, что-нибудь придумаем, - жестко сказал Боржанский. - Теперь, Казак, насчет журналистки. Возьмешь ее на себя...

- Это можно, - встрепенулся Евгений Иванович. - Взнуздаем, шоры на глаза - пойдет куда надо, как миленькая! - Он нервно хихикнул, но под тяжелым взглядом Боржанского умолк.

- Каждую деталь продумаем. И никакой самодеятельности! - сурово предупредил главный художник.

- Понял, шеф, - закивал Анегин. - Да, ты не забыл, что надо посылать человека в Ростов? А кого?

- А черт его знает! Я уже никому не верю!

- Я тут положил глаз на одного парня, - сказал Евгений Иванович нерешительно.

Боржанский вскинул брови.

- Витюня... После головомойки, которую устроил ему Громила, стучать не побежал. По-моему, свой. И башли ему нужны позарез...

- Спешишь, Казак, - покачал головой Боржанский. - Как бы не нарваться...

- Так ведь Ростов ждет.

- Все равно погоди. Приблизь, проверь. А там посмотрим...

Они еще долго обсуждали свои планы, то и дело упоминая Племяша (это была кличка Зарембы), Матушку (жена директора), Маэстро (под этим именем фигурировал замначальника главка в Москве, от которого зависели фонды на драгоценные металлы для фабрики), Музыканта (покойный Зубцов), Скеса (Марчук).

Флору Баринову отныне для конспирации договорились называть между собой Птахой.

Разговор их прервал лай собаки, известивший, что с прогулки вернулись гости.

* * *

Следователь Глаголев появился совершенно неожиданно. Из Москвы он никому не писал, не звонил, и сотрудники ни у кого не могли узнать, как прошла операция, потому что жена Глаголева, Рената, уехала вместе с ним.

Измайлов встретил следователя сердечно.

- Значит, вернулись в строй? - спросил он.

Евгений Родионович стал объяснять, что хотя операция прошла успешно, но врачи предупредили: если перегружаться и время от времени не проходить курс лечения, болезнь будет прогрессировать.

- Ну что же, отдохните еще, - посоветовал Измайлов. - У вас за этот год отпуск не использован.

Глаголев замялся.

- Понимаете, Захар Петрович, - несмело начал он, - мне вообще запретили. Вернее, строго наказали сменить профессию...

- Даже вот как? - сочувственно произнес Измайлов.

- И в заключении сказано... Официально.

Евгений Родионович поспешно достал из бумажника документ, написанный на бланке Института глазных болезней имени Гельмгольца.

Измайлов прочел бумагу, подписанную доктором медицинских наук, в которой указывалось заболевание Глаголева (мудреный латинский термин) и категорическая рекомендация: избегать работы, связанной с чтением, нервными перегрузками и так далее в том же духе.

- Видите, - виновато сказал следователь.

- Вижу, - возвратил ему документ прокурор и с улыбкой добавил: - Не скажу, что вы меня обрадовали. - И уже серьезно заключил: - У нас со следователями - прямо беда, сами знаете. Даже нового зама запряг в следственную работу... Но раз у вас такое положение - ничего не поделаешь... Место для вас придется искать?

- Уже есть, - улыбнулся Глаголев, явно успокоенный, что объяснение с начальством прошло гладко.

- Где? Кем?

- В леспромхозе. В Селиванах. Лесником.

- А что, подходяще, - одобрил Захар Петрович, подумав при этом, что Глаголев осуществил то, о чем в тяжкие минуты мечтал он сам.

- Там рай! - мечтательно произнес Евгений Родионович. - И дом сразу дают.

- А как же Рената? Она, насколько я знаю, инженер...

- В леспромхозе обрадовались. Еще бы, с московским дипломом! У них ведь техники немало...

- Когда думаете перебираться?

- Хоть завтра. От вас зависит.

- Дела вы передали еще перед отъездом в Москву, да?

- Да, - кивнул Евгений Родионович.

- Раз все решено, тянуть нечего. Пишите заявление, сразу и оформим.

- Уже готово.

Глаголев положил на стол заявление. Ставя свою резолюцию, Измайлов шутливо спросил:

- В гости пригласите?

- Ради бога, Захар Петрович! Приезжайте в любое время! С женой и сыном. Три большие комнаты внизу да еще наверху две...

Евгений Родионович ушел. А у Измайлова заныло сердце. То ли от того, что Глаголев напомнил о Галине и Володьке, то ли от того, что Евгений Родионович переезжает в Селиваны. А ему, Захару Петровичу, нельзя вот так запросто подать заявление и перебраться куда-нибудь в домик среди леса, позабыв все свои несчастья и горести.

Последнее время он чувствовал, что живет, как говорится, на пределе. Самое мучительное - ночи.

Каждую ночь Захар Петрович ждал утра. С приходом дня постепенно развеивались его ночные кошмары. Он шел на работу и стремился с головой окунуться в дела, чтобы забыться, отвлечься от переживаний.

Мать видела его мучения, его запавшие глаза, но только вздыхала. Однажды она сказала ему: