Джулия Хиберлин - Тайны прошлого

А позже на приподнятой градусов на сорок больничной койке между нами неподвижно лежала мама, накачанная лекарствами. Капельница тихонько снабжала ее полезными веществами, а линии на кардиомониторе топорщились знакомым рисунком. Она была слишком молода для такого финала. Некоторым людям суждено прожить самую значимую часть жизни за краткий, очень насыщенный отрезок времени. Возможно, мама была из таких людей. Возможно, думала я, она прожила ту самую часть своей жизни еще до того, как я родилась.

— Поверить не могу, что она нам столько врала, — сказала я Сэди, нарушив давящую тишину. — И папа тоже.

Я ждала от нее сочувствия. Не дождалась.

— А почему нет? — спросила сестра. — Ты всегда думала, что мама у нас идеальная. И детство у нас идеальное. Ты просто не хотела замечать ничего другого. Мама неплохо притворялась, но она так никогда и не оправилась после смерти Такера. Никогда.

Сэди поправила мамино покрывало в третий раз после нашего возвращения в палату.

— После того как ты уехала в колледж, я много раз видела, как она в одиночестве смотрит на его фотографию, сделанную во время бейсбольного матча в школе. Она хранила ее в коробке под кроватью. В тот год они с папой официально разошлись по разным спальням, хотя я думаю, что к тому времени они уже много лет не спали вместе. Он любил ее, но не мог до нее достучаться. Никто из нас не мог.

— Я не могла, — сказала я, думая о том, как умудрилась пропустить такую пропасть в отношениях моей семьи — меня же учили замечать и исправлять это.

Пока Сэди взбивала подушку, я вспомнила, как сидела с мамой за пианино. Жаркий день. Мои маленькие пальцы вспотели на клавишах. Я все играла Си-бемоль мажор вместо минора. И делала это специально: я злилась, что мама не разрешила мне покататься с Таком.

А потом услышала знакомые тяжелые прыжки: Так спускался по лестнице. Он перепрыгнул последние три ступеньки — солнечные очки на голове, широкая улыбка, весь готов к побегу. Сорвиголова, как часто говорила мама. Но я всегда думала, что он обычный мальчишка.

Брат дернул меня за «хвостик».

— Минор, а не мажор, Томми.

— Спасибо, — ехидно отозвалась я.

— Не задерживайся, — попросила его мама. — У меня один из тех дней.

И что-то непроизносимое и печальное проскочило между ними двоими.

Слова были маминым лассо, которое она бросала без промаха. Они всегда ловили тебя на взлете и сжимали горло чуть сильнее, чем надо. И ты никогда не знал, в какой момент она возьмется за веревку. На этот раз, с Таком, мама промахнулась. Он и его конь не возвращались до самой полуночи. Еще три дня напряжение в доме было таким звенящим и тяжелым, что я вообще не говорила, опасаясь, что одно слово — и все мы взорвемся вместе с домом.

Было ли это нормально? Дети не знают, что такое нормально.

Но я не поделилась этими мыслями с Сэди, пока она меняла воду в стакане и открывала новую коробку салфеток, пока придвигала к изголовью кнопку вызова медсестры, хотя мама ушла слишком далеко, чтобы это понять.

— Прости, — сказала я. — Мне нужно было остаться с тобой.

— Не извиняйся. Я ведь не злюсь на тебя, Томми. Я даже на нее не злюсь. Я просто запуталась. И мне страшно. Я беспокоюсь за Мэдди. И очень хочу, чтобы все это закончилось.

Я услышала нотку, молящую нотку, которую Сэди всю жизнь использовала, чтобы попросить поддержки. Я же была для Сэди старшей сестрой, которая дописывала за нее реферат на тему «Римская империя в период упадка» и помогала сбежать через окно нашей спальни на школьную вечеринку или свидание.

Сестры МакКлауд были командой.

— Ты же знаешь, что бы там ни обнаружилось, ты все равно будешь для меня сестрой, — сказала она. — Так что выясни все, Томми. Пусть это закончится.

Мне казалось, что он похож на картошку-фри. На хрустящую палочку.

Но я не могла открыть коробочку.

Утро. 7:22. Я уже два часа как не сплю в своем номере, завороженная синеватым светом напольной лампы и окруженная кошмарными мыслями о разложившемся детском пальчике, а горький голос Розалины все продолжает звучать в моей голове. Странно, что, кроме самой Розалины, я не увидела в ее доме ни одного человека. Ни горничной. Ни охранника. Был только бестелесный мужской голос из динамика.

Я не стала ждать утреннего звонка от портье и просто выскочила из постели. Быстро приняла душ, натянула джинсы, снова одолженные у Сэди, как и обтягивающая футболка — на этот раз с изображением улыбающегося синего Будды. Нанесла немного макияжа, добавила прозрачный блеск для губ. Закрепила узел волос парой желтых карандашей — с такой прической я делала все школьные уроки. А на сегодня у меня было новое домашнее задание.

Я вышла из отеля на запруженную пешеходами Мичиган-авеню, которая для девушки с ранчо вроде меня буквально вибрировала агрессией. Курьер на велосипеде выругался и резко свернул, когда я очутилась у него на пути; ухмыляющийся бездомный сильно стукнул меня в плечо; чей-то брифкейс на отлете ударил меня по костяшкам пальцев — и все это по пути в кафе через пару кварталов от отеля. Бизнесмен с брифкейсом продолжал размашисто шагать и лаять в свою беспроводную гарнитуру. В Техасе я бы уже выслушивала извинения, а то и приглашение на свидание.

Мне нравились города с живым пульсом, но жить я могла только там, где есть небо над головой. До́ма небо было буквально везде, как голубая мраморная миска для хлопьев, которой гигантский ребенок накрыл нас, спасая от своей собаки. А здесь оставалась лишь память о небе, узкие ленты, которые можно было заметить между стенами небоскребов, если оставалось время поднять голову.

Но, с другой стороны, в толпе было безопасно.

Дождавшись кофе, я отошла как можно дальше вправо по тротуару, одной рукой сжимая бумажный стаканчик, а другой GPS с мерцающей красной точкой. Точкой была я сама, в двадцати минутах ходьбы от Чикагской общественной библиотеки Гарольда Вашингтона — колосса из гранита и красного кирпича, усевшегося на углу Стэйт-стрит и Конгресс Парквей. Я немного постояла перед ним, мешая прохожим и наслаждаясь видом.

Высокие стрельчатые окна, ловившие солнечный свет со всех сторон, жуткие крылатые горгульи на крыше, застывшие в ожидании волшебника, который их оживит. Внутри тысячи посетителей каждый день выбирали что-то из шести миллионов книг, доказывая, что печатные издания переживут любую катастрофу не хуже тараканов.

Закрыв за собой дверь, я словно отрезала себя от безумия улиц, где люди спешили, спешили, спешили. Я пила тишину, словно чистую ключевую воду.

Здесь мир замедлялся до ритма вдумчивого обучения, подвластный лишь библиотекарям, чьей образованности и методичности хватило бы для того, чтобы занять президентское кресло или же для карьеры серийного убийцы.