Джордж МакМаннан - По головам

Сергей провёл ладошкой вдоль спины Наташи, едва коснувшись. И её тело отозвалось на прикосновение мелкой дрожью. Он захотел обнять её, но почему-то побоялся. А ведь какие-то минуты назад он не мог оторваться от нежных, вкуса спелой клубники губ Наташи, покрывал её лицо и тело жаркими, полных сладкого желания и страсти поцелуями, обнимал с такой силой, будто боялся, что она мираж, который вот-вот рассеется.

Сергей приподнялся на локте, чтобы поцеловать Наташу в плечо, когда увидел блеснувшую в свете луны слезу.

– Эй, – нежно прошептал Разумовский, – ты чего?

Наташа смахнула слезу со щеки. Но не ответила, просто чуть мотнула головой, как бы говоря: «Ничего, всё нормально», и улыбнулась.

Вот только улыбка вышла печальной.

Она сидела обнажённой на кровати, и лишь простыня прикрывала бёдра и приятные овалы ягодиц. Сергей понимал, что сейчас не время расспрашивать, надо просто подождать. Придёт время, и Наташа всё сама расскажет.

Он сел рядом с ней и крепко-крепко обнял.

– Знаешь, – не оборачиваясь, сказала она, – ты второй мужчина, который заставил меня почувствовать себя неопытной первокурсницей, что невпопад городит какую-то чушь понравившемуся ей мальчику. Такое волнение, когда сердце бешено колотится, ноги подкашиваются, а… – она чуть запнулась и лукаво улыбнулась. – И я ненавижу тебя за это, – в её голосе не звучало злобы или жёсткости, а наоборот, слышалась нежность и любовь.

Сергей приподнялся и хотел спросить: «Почему?» – но она не дала ему сказать.

– Прошу, Серёженька, не перебивай. Дай мне рассказать, пожалуйста.

В знак понимания, он кивнул.

– Так вот, продолжила Наташа, – я ненавижу тебя за то, что ты появился в моей жизни и перевернул с ног на голову всё то, что я строила годами. Но и люблю, потому что сама позволила это чувство. Ты скоро уедешь, и мы вряд ли встретимся, потому я хочу рассказать тебе одну историю.

Её дыхание сбилось, а глаза чуть приоткрылись, когда она начала рассказывать…

«… он стоял напротив меня, почти прижавшись, и я силилась разглядеть в чертах его непроницаемого лица хоть какое-то подобие эмоций. Он не смотрел на меня, но не потому, что не хотел, а потому что просто не мог. Его дыхание, которое я чувствовала щекой в тот далекий по-зимнему холодный октябрьский московский вечер 2005 года, давило мне на сердце. Прикосновения его рук перехватывали дыхание, как будто меня завалили броском через бедро на асфальт. А я смотрела в его глаза, на губы, стараясь не пропустить даже микроскопические движения мышц лица. По его частому и прерывистому дыханию я понимала, что он ощущал взгляд моих глаз.

Мы стояли там, где когда-то, кажется, уже целую вечность назад, всё и началось. Забавная ирония жизни, которую, во всяком случае, специально не придумаешь. Вот только погода стояла ужасная: промозглый ветер пробирал до кончиков пальцев, снег неприятно бил в лицо жесткими снежинками – осенние снежинки вообще отличаются особой «жестокостью» в отличие от «пушистых» зимних хлопьев снега.

Всё началось осенью 2002 года. Мы сидели в одной из кофеен, что десятками расположились на Манежной площади. Заказанный для меня горячий шоколад давно остыл, а к чизкейку я даже не притронулась.

Я постоянно разговаривала по телефону, у меня их было два, которые поочередно, а порой и сразу оба, звонили. Знаешь, в подобных ситуациях люди, как правило, всё бросают и уходят как истинные англичане, то есть, не прощаясь. Но он продолжал сидеть, слушая мои непрекращающиеся рабочие разговоры, и улыбался. Просто представь, сидел, умиляясь моей рабочей суетой. Вспоминаю сейчас, и это кажется таким романтичным. Тогда-то я и поняла, что он не такой, как все, и влюбилась. Вот так вот быстро, не раздумывая, и влюбилась.

Трудно сказать, знала ли я его так хорошо, как мне казалось. Наверное, категория «знать человека» имеет, как сейчас модно говорить, относительно-субъективный характер. То есть знать кого-либо невозможно, можно только лишь догадываться о чем-то. Но одно могу сказать точно, он был хорош. Нет-нет, не так, как это принято понимать сейчас, то есть весь «такой брутальный тип» как Джон Траволта из «Бриолина», хотя ради объективности стоит признать, что и этого он не был лишен. Его красота была сродни красоте мифологических героев! Редкий по проницательности ум сочетался с тонким чувством юмора, возведенным в искусство превращать фразы, слетающие с уст, в острые, пронзающие «стрелы».

Наше молчание тянулось, казалось, уже целую вечность. Но слова и не требовались, всё было понятно и так, без слов. Наверное, умение молчать в острые эмоциональные моменты я получила в подарок от него.

Он не выдержал и всё же посмотрел на меня большими и выразительными карими глазами, и его губы, как показалось, непроизвольно сжались в горькой досаде.

Я прижалась к нему ещё ближе, запустив руки под его расстегнутый плащ, под джемпер на молнии. И он непроизвольно вздрогнул от холодного прикосновения рук.

И это случилось! В последний раз наши губы сплелись в жарком поцелуе. Он всегда говорил, что для него поцелуи – это откровение. Сплетение тел в сладком экстазе – неизведанная карта, которую, даже изучив, хотелось изучать снова и снова. По его словам, плавные изгибы моего тела, моя грация, бархатистый оттенок кожи, нежные, словно шёлк, прикосновения рук, волновали его разум так, что он боялся потерять рассудок после встречи со мной. А для меня стирались границы времени и пространства, когда он был рядом. Весь мир вертелся в странном и безумном ритме страсти, когда я осязала вкус его тела.

А осенний ветер всё с неослабевающим, почти садистским усердием бросал в лицо жесткие снежинки вперемешку с дождем. Казалось, что сама природа сопротивлялась тому, что мы, люди, называем разумным выбором, стремлением к лучшему будущему, потому что, когда рушится связь между мужчиной и женщиной, в природе умирает ещё один огонек света, и всё вокруг тускнеет. Сколько сил вложила КРАСОТА в то, чтобы создать такую любовь, и как мало времени потребовалось человеческой мысли, чтобы разрушить её.

Он, выпускник Дипломатической академии, уезжал с миссией в Йемен. Первая заграничная командировка манила красотой страны, новыми эмоциями и впечатлениями. Взять меня с собой он не мог, но и я бы не оставила работу, которая, несмотря на весь тот хаотический ужас и бесконечную телефонную суету, мне нравилась и сулила финансовые перспективы.

– Сохрани! – помню, что я прошептала.

В последний раз я прижалась к нему крепко-крепко, положив голову на грудь. В последний раз отдала частичку согревающего света. И я расцепила руки. Отпустив его, дала свободу, о которой мы всегда говорили, но сейчас со всей злобой, на которую только может быть способен человек, ненавидели. Внешняя непроницаемость отдавалась у меня внутри жестокой болью и печалью.