Валерий Еремеев - Черный ангел

Я не отвечаю, думаю. Один из держащих меня молодчиков щелкает откидным ножом, который подносит к моему носу.

— Давай, дядя, шевели губами, а то поможем.

Что за напасть такая со мной сегодня. Все норовят ножичками попугать, прямо жуть.

— Отставить, — велит Рамазан, — он сам, скажет. Правда?

— Недалеко от его дома есть старая, брошенная котельная. Он спрятал деньги под одной из стен. В крайнем левом углу северной стены здания.

Рамазанов вопросительно смотрит на Письменного. Тот пожимает плечами.

— Не помню, — отвечает он, — надо съездить, посмотреть. А что с ним делать, а Татарин?

— Пусть пока в подвале у меня посидит, пока мы не вернемся. Ну, если только он вас наколет!..

Я вздрагиваю. Такой поворот меня совсем не устраивает. Я-то полагал, что меня возьмут с собой в качестве заложника на тот случай, если вместо клада в указанном месте Татарина будет ждать засада. Как же навести этих ребятишек на эту мысль? Так чтобы ничего не заподозрили. Тут я вспоминаю, подслушанную мною часть разговора двух пассажиров лайнера. Кажется они что-то говорили про сходняк и про то, как некий Артемьев давно хочет избавиться от Татарина. И какого-то Жору-Торпеду, правую руку этого Артемьева упоминали.

— Не я вас накалываю. А он вас накалывает, — я показываю на Письменного.

— Не понял, объясни, — требует Рамазанов.

— Ты чё мелешь, фуфлыжник, — подает возмущенный голос Александр Евгеньевич. — Чё несешь!

— Сам фуфлыжник! Кто сразу же после моего ухода из «Фемиды» позвонил этому… как его… Артюхину, или нет… О, вспомнил, Артемьеву и рассказал про мой приход? А? И еще сказал, что, мол, нужно прикинуть, как использовать то, что Лаптев жив, против Татарина.

— Ах ты, сука такая! — Письменный вскакивает со стула с явным намерением набросится на меня, но рука одного из людей Рамазанова, толкает его в грудь, возвращая в исходное положение. У второго в руке появляется «Вальтер», ствол которого упирается Письменному в затылок.

— Посиди пока, Александр Евгеньевич. Посиди.

— Ты что, Татарин, ему веришь?! Да он же фуфло конкретное тебе втюхивает!

— Хлебало закрой, сказал! Говори, Лысков, что начал.

— Ну, значит, это… Когда я вышел от Письменного, то скоро обнаружил, что оставил у него свою кепку. Я вернулся, подошел к двери, которая оказалась неплотно закрыта, и случайно услышал, как он разговаривал по телефону. Своего собеседника он пару раз назвал Ракетой. Жорой-Ракетой.

— Жорой Ракетой? Может Торпедой?

— Точно! Именно Торпедой!

Я прекрасно помнил, как зовут упоминаемого в разговоре человека, но в моем случае такие вот мелкие неточности придают рассказу правдоподобности.

— Хорошо, дальше.

— Речь шла о Лаптеве, что мол все думали, что он давным-давно мертв, а он оказывается живой. И теперь у некоего Артемьева есть возможность наступить на хвост Татарину. Что, мол, Татарин офоршмачился тем, что не смог найти Лаптева и клюнул на туфту, что тот типа мертв. Это раз. Во-вторых, можно подкинуть Татарину идею отыскать Лаптева и выставить того на бабки. Татарин, мол, жадный, он попытается провернуть все сам, не поставить в известность Папу, а деньги ведь общаковые. Короче, если Татарин клюнет и загнет косяк, то можно будет идти к Папе и выставлять Татарину предъяву.

— Во, урод! — возмущено восклицает тот, что с «Вальтером».

— Цыц! — прикрикивает Рамазанов, потом поворачивается к Письменному: — Что скажешь?

Возмущенный до самых пяток Письменный горячится и сразу делает ошибку, отрицая все скопом — и свой разговор с Торпедой и мое возвращение в «Фемиду».

— Гонит он все, сука! Я тебе звонил, а не людям Артемьева! А этот как ушел из моего офиса, так вернулся только сегодня.

— Это легко проверить вру я или нет, — заявляю я. — Там потом еще женщина к нему пришла, посетитель. Исковое заявление составлять что ли, не важно. Так я при ней кепку свою и забирал. Письменный еще смеялся. А бабу эту, посетительницу, он называл Валентина Тимофеевна. Если ее найти, она подтвердит, что я возвращался. Я заметил, что у него журнал есть, куда он всех своих клиентов записывает.

Поняв, что дал маху, Письменный бледнеет — тому, кто попадается на таких мелочах, не будет веры и в большом. Приходится идти на попятную.

— Все верно, вспомнил. Да, возвращался он за своим картузом. Взял его и ушел.

— Дрянь дело, Шурик. То ты не помнишь, что он возвращался, то помнишь, — в голосе Татарина есть нечто такое, от чего Письменный съеживается.

Наступает зловещая тишина. Слышно как где-то далеко грохочет поезд.

— А почему же он тогда сюда сунулся, этот тип, если знал все? — вступился за Александра Евгеньевича один из подручных Татарина. — Почему не свалил сразу же из города?

— Да ни хрена он не знал! — подает голос бывший мент. — Не звонил я никакому Торпеде! Вот он и не свалил! Что непонятно?

Татарин поворачивается ко мне.

— Говори!

— Да я и не думал, что вы меня сразу в оборот возьмете! Думал, следить за мной только будете, а я уж, зная об этом, как-нибудь смогу от вас оторваться. Мне ведь только и узнать надо было, где Лаптев жил. И потом, я подумал, если сразу сорвусь, то вы все равно меня найти сможете. При желании.

— Это верно, — соглашается Татарин. — Мы тебя из под земли бы вырыли.

Я понимаю, что мое объяснение слабовато, но ничего лучшего в голову не приходит.

— Рамазан, блин, — опять вступает в свою защиту Письменный, — ты же меня не первый день знаешь! Ты что, этому лоху вершишь больше чем мне? Ты что не видишь, что это туфта все, что он говорит? Я хотел подставить тебя?! Это смешно! Зачем это мне?

— За деньги, Шурик, за деньги. Ты ведь других подставлял за деньги?

— Так ведь я на тебя же работал, Рамазан!

— Если он врет, то откуда ему, приезжему, знать про Жору-Торпеду?

— А может он мент! Точно мент! Может это они, менты, специально так задумали, чтобы вас всех перессорить, чтобы братва перерезала друг друга.

— А ты кто, не мент, что ли?

— Так я это, я же бывший. Я же на пенсии!

— Бывших ментов, Шурик, не бывает. Только есть менты честные, а есть продажные. Ты, например, продажный. И всегда таким останешься.

— Зачем ты так, Рамазан. Я же к тебе со всей душой, все тебе сразу рассказал, а ты…

— Тогда скажи мне со всей душой, если он лягавый, то почему ты его сразу не узнал? Ты же сам говорил, что у тебя все опера городские срисованы.

— Так он же приезжий. Его специально к нам из другого города пригласили. Чтобы не узнал никто.

— А если в конторе операцию против меня задумали, почему ты об этом не знаешь? Ты же говорил, что у тебя и в районах и в городской управе свои люди. Я тебе за что бабки отстегиваю, козел?

Письменный пускает сопли от страха..

— Ладно, ладно, не ной. Я пошутил, — усмехнулся Татарин. — Верю тебе. Валет, спрячь волыну.