Ольга Игомонова - Вирус самоубийства

Антонина окончательно смутилась, а Павел продолжал восклицать, громко обращаясь ко всем сразу и никому в частности:

— Эй, вы, слышали? Настоящий художник не задает идиотских вопросов типа «что вы хотели этим сказать?»! Настоящему художнику все понятно без слов! Это только критикам надо все объяснять, потому что без объяснения они сами ничего понять не могут! Потому что они — критики, а не художники! Антон, ты молодец! Дай пять! — Павел наклонился и церемонно поцеловал Тонину руку.

Антонина, не ожидавшая от виновника мероприятия такой экспрессии, окончательно растерялась. Положение спас подошедший Игорь Борисович:

— Павел, ты — гений! Выставка просто супер! Очень выразительно и сильно! К тому же актуально и современно, так и чувствуется нерв времени!

В конце концов, шумное сборище и бокал шампанского помогли Антонине побороть смущение, и вскоре она уже с удовольствием слушала веселую болтовню московских интеллектуалов.

Время пролетело незаметно. После выставки они с Игорем Борисовичем зашли перекусить в неизбежный Макдональдс, а затем долго гуляли по вечерней Москве, болтая обо всем на свете. В общежитие Антонина вернулась поздно вечером. В комнате ее ждал Дарума, укоризненно глядя в пространство пустыми глазницами.

— Ну, ладно, не обижайся, — заговорила девушка с куклой. — Я же сказала, что нарисую тебе сегодня твой глаз!

Загадать желание было несложно: Игорь Борисович подсказал ей, что именно попросить у магической куклы. Да и самой Антонине не меньше, чем режиссеру, хотелось, чтобы их спектакль получился успешным и понравился капризной московской публике. Взяв карандаш с золотыми иероглифами, девушка уже собралась было нарисовать заморскому чудищу его левый глаз, как вдруг остановилась и на секунду задумалась. Затем, окинув Даруму озорным взглядом, она заговорщицки подмигнула пустым глазницам заморского истукана и быстро, одним движением нарисовала ему большой и выразительный левый глаз. Теперь кукла смотрела на свою хозяйку с одобрением, и Антонине на мгновение показалось, что Дарума ей улыбается.

Девушка весело рассмеялась в ответ и поставила Даруму на самое почетное место, какое только смогла выбрать в убогой комнатенке студенческого общежития. Кукла казалась ей уже не загадочным талисманом, а сообщником и задушевным другом. И в этот момент, несмотря на свои атеистические убеждения и прагматичную жизненную позицию, Антонина вдруг поверила в магическую силу этого японского божества и в то, что ее желание обязательно сбудется.

Репетиции нового спектакля проходили почти ежедневно. Обязательного присутствия художника-постановщика на всех репетициях, в общем-то, не требовалось, но Игорь Борисович с самого начала дал понять, что Антонина — такой же полноправный участник спектакля, как актеры, осветители и звукорежиссер. Каждый день, подходя к театральной доске объявлений, которая висела у служебного входа, Антонина неизбежно видела себя в списке участников завтрашней репетиции. Она приходила в театр утром вместе с актерами и во время репетиций сидела в зрительном зале, ни на секунду не отвлекаясь от происходящего на сцене.

Антонине очень нравилось смотреть, как рождается спектакль. В начале каждой репетиции Игорь Борисович неизменно сажал Антонину рядом с собой в третьем ряду зрительного зала, но вскоре, как ей казалось, совершенно про нее забывал. Поглощенный творческим процессом, он делал замечания актерам, заставлял их десятки раз повторять одну и ту же сцену, требовал точности жестов и нужной окраски голоса. Очень часто режиссер сам выбегал на сцену и показывал, как он видит данный сценический момент, а иногда карикатурно передразнивал незадачливого актера, если был недоволен его игрой.

Антонина внимательно следила за постановкой мизансцен, слушала указания режиссера и делала пометки в своем блокноте, с которым никогда не расставалась. Игорь Борисович был прав: присутствие на репетициях сделало ее полноправным участником творческого процесса. Через две недели после начала репетиций она знала наизусть всю пьесу, но это не мешало ей смотреть на сцену с удивлением и восхищением. Каждый день она открывала для себя все новые мысли в сложном авторском тексте и новые, скрытые грани в противоречивых характерах действующих лиц.

Но девушку увлекала не только работа над спектаклем. Очень скоро она поняла, что театр — это не просто творческий коллектив. Это особый организм, который живет своей собственной жизнью, скрытой от посторонних глаз тяжелым бархатным занавесом. Жизнь театра — это не только спектакли, гастроли и репетиции. Для публики театр открывает свои парадные двери только перед началом спектакля, а после представления зрители расходятся по домам, и на этом театральная жизнь для них заканчивается. Но служебный вход театра не закрывается с раннего утра до глубокой ночи. Актеры здесь не только работают — здесь они общаются, дружат, ссорятся, мирятся, влюбляются и изменяют любимым. Сюда, в театр, актеры идут со своими радостями и бедами, здесь отмечают юбилеи и семейные праздники, и именно отсюда их порой провожают в последний путь.

Антонина после репетиций тоже не спешила уходить. Но ее удерживала здесь не веселая актерская тусовка, а общение с режиссером. Каждый день после репетиции они вместе пили кофе в актерском буфете, обсуждая сегодняшнюю работу, а по вечерам Игорь Борисович знакомил девушку с творческой жизнью Москвы. Они вместе ходили на прогоны новых спектаклей в другие театры и премьеры кинофильмов, посещали художественные выставки, концерты и тематические мероприятия в клубах. Антонина не переставала удивляться глубокой эрудиции молодого режиссера, его разнообразным интересам и широкому кругу друзей и знакомых.

Но по ночам Антонина подолгу не могла заснуть. Она ворочалась с боку на бок на узкой общежитской кровати, а перед ее закрытыми глазами снова и снова всплывало улыбающееся лицо ее кумира. Но когда, наконец, усталость и обилие впечатлений, накопившихся за прожитый день, все-таки погружали ее в забытье, ей часто снился один и тот же сон. В этом сне они с Игорем Борисовичем вдвоем, крепко взявшись за руки, летели куда-то к солнцу, и их обоих переполняло ощущение глубокого, бесконечного счастья.

Проснувшись утром, Антонина бодро вскакивала с кровати и снова становилась тем талантливым дизайнером интерьеров и энергичным художником-постановщиком, которого молодой режиссер Игорь Левицкий увидел в первый день их знакомства.

В театре все быстро привыкли к тому, что Игорь Борисович уделяет Антонине особое внимание. Но личные взаимоотношения режиссера и молодого дизайнера так и оставались на уровне дружеских рукопожатий и братских поцелуев, которыми в театральной среде обменивались при встрече и прощании все без исключения. Антонина долго не хотела признаваться себе, что по уши влюбилась в Игоря Борисовича. Она отлично понимала, что, несмотря на повышенное внимание к ней со стороны режиссера, рассчитывать на ответную любовь было бы наивно. Со временем она научилась полностью владеть собой и ничем не выдавать своих чувств. Она уже больше не краснела в его присутствии и не теряла дар речи, когда он церемонно представлял ее своим очередным знакомым: