Нина Васина - Сервис с летальным исходом

Я потрясла коробку. Что-то гремит внутри. Попробовала открыть. Крышка очень туго пригнана…

— Разрешите?..

Следователь открыл коробочку. Я взяла из холстинки сушеную рыбешку. Понюхала. Положила обратно.

— Это маленький фугу.

— Как? — растерялся Поспелов и склонился ко мне.

— Это маленький иглобрюх. Может быть, видели где-нибудь засушенного большого иглобрюха? В виде раздувшегося шара с огромными колючками? Такую красоту любят вешать в японских ресторанах, вероятно, для повышения аппетита…

Я затихла, слушая дождь.

— Это едят с пивом? — Поспелов взял из моих рук коробочку и уставился на рыбешек.

— Не думаю… Вы видели фильм Куросавы “Под стук трамвайных колес”?

. — Да. Хотите сказать о девочке, которая ранила ножом своего возлюбленного?

— Нет. Другая новелла. О маленьком мальчике, который умер в мечтах о доме с бассейном.

— Да-да! — обрадовался Поспелов. — Он умер, отравившись рыбой, объедками со столов какого-то ресторана.

— Я думаю, он отравился фугу.

— Вы думаете? — опешил следователь. — То есть как это — думаете?..

— Когда я посмотрела этот фильм… Давно, я была еще девочкой, я поинтересовалась в Тимирязевском музее, от какой свежей рыбы мог умереть этот мальчик. Мне показали сувенир — раздутое чучело иглобрюха, вот такой шар! — Я развела руки и обхватила им пространство между мною и Поспеловым, так что тому пришлось попятиться. — Это ядовитая, но очень вкусная рыба, так сказал старик в музее.

— У вас замерзли ноги? — тихо спросил Поспелов.

— Нет. Старик был прав. Очень необычный вкус у этой рыбы.

— Вы хотите сказать?.. Вы что, ее пробовали? — он уставился в коробочку.

— А что тут странного? Никогда не мечтала попробовать суп из черепахи, акульи плавники или чего похлеще — ласточкины гнезда. Только фугу, совсем чуть-чуть.

— Чуть-чуть?..

— Очень дорогая рыба.

— И где же вы это попробовали?

— В японском квартале Нью-Йорка. Почти двести долларов за порцию сырой рыбы и соусник с соевой гадостью. Но я не жалею. Есть очень мало вкусов на свете, которые трудно забыть.

— Минуточку…

Не выдержав вида моих голых ступней, Поспелов ушел в дом и вернулся с курткой и шлепанцами.

— Антон Сидоркин не курил, — заметила я, укутавшись в куртку.

— Мне нужно об этом знать? — удивился Поспелов.

— Так, на всякий случай, если опять предложите какой-нибудь утопленнице грязную прокуренную телогрейку.

— А что же рыба, эта… фугу? Вкусная?

— Не знаю, — я задумалась. — После нее во рту остается сильный привкус, такое, знаете, пощипывание и вязкость… Как будто жуешь листок молодой крапивы, залитый спермой. Вы пробовали когда-нибудь сперму?

Поспелов закашлялся, потом уставился на меня с интересом. По его лицу и напряженной позе сразу заметно — решает, издеваюсь я или сама по себе такая простая. Так ничего и не решив, он потоптался, покашлял, два раза многозначительно вздохнул и раздраженно подвел итог:

— И вы, значит, теперь эту дорогую рыбу сушите и грызете потихоньку на ночь, для остроты воспоминаний? А лягушек, которые своей шкуркой выделяют слизь — сильнейший галлюциноген, — вы, случайно, не облизывали? Тоже, знаете, говорят, незабываемые ощущения остаются потом на всю жизнь, плюс ожог на языке. — Он вытащил из коробочки какую-то гадость и потряс ею перед моим лицом.

— Не советую вам грызть сушеного иглобрюха, — отшатнулась я. — Его можно есть только свежим и приготовленным хорошим специалистом.

— И не собираюсь. Возьмите, это ваше. — Он ткнул мне в грудь коробку, закинув на рыбешек странный лоскут шкурки какой-то ящерицы.

— Спасибо, — машинально поблагодарила я, совершенно не представляя, что с этим делать.

Благодарность мою следователь воспринял как оскорбление и ушел в дождь, сердито разбрызгивая небольшие лужицы на траве.

Выбросив коробку в мусорное ведро, я поднялась наверх под нестройное пение соединившегося за кухонным столом семейства — Коля дирижировал и мычал, мамочка пыталась брать высокие ноты, папочка изображал тенора и ударный инструмент одновременно — он пел и стучал двумя ложками по столу.

Я посмотрела на спящих детей и улеглась между ними.

Помню, что девочка проснулась уже в темноте и стала дергать меня за руку.

Мы спустились в кухню, она сама взяла из холодильника какую-то банку и быстро поела, настороженно осматривая семейство Сидоркиных, залегших головами на столе.

Потом мы с ней пошли в ванную, я совсем забыла и чуть было не повела ее в грязную, на первом этаже.

Когда вернулись в спальню, проснулся мальчик. Он редко плачет, может быть, потому, что, как только проснется, я его кормлю, а покормленный он сразу же засыпает… Попросила девочку принести памперс снизу, она тут же вцепилась в меня холодными ручками, и я потрогала батарею у окна. Еле теплая. Ладно, так не хочется идти вниз, воспользуемся пеленками. Мою мальчика под струей воды, он висит, ухватившись ручками за мои указательные пальцы, надувает щеки и закрывает глаза, когда вода попадает в лицо. Девочка стоит рядом, держась за желтые с бабочками пижамные брюки.

Ее очень устроило, что после мытья мы все отправились на супружескую кровать. И вот, лежа между двумя детьми, под теплым шерстяным одеялом, я вдруг ловлю себя на том, что тихо напеваю. И не напеваю даже, а мычу. Мы стали покачиваться на мягком матраце в такт моему мычанию, и я почувствовала, что девочка улыбается.

Поздно ночью нас разбудил Коля, отвоевавший свою часть супружеской кровати. Он бесцеремонно лег посередине, стало теплее.

Папа Сидоркин проснулся с мамой Сидоркиной в гостиной внизу от холода. Он встал, потрогал батареи — холодные, укрыл маму ее же пальто, а сам решил найти часы (чтобы посмотреть время) и сына (чтобы выяснить наконец все окончательно, пока мама спит).

Часы он нашел быстро. Было чуть больше трех ночи. А Коля нигде не находился, более того, после безрезультатных странствий по первому и второму этажу и по мастерской, в которую он зачем-то спустился, папа понял, что не только Коли нет. Совершенно пропали и двое детей вместе с Лялей. Бродя по затихшему темному дому, папа Сидоркин старался не шуметь и света не зажигать. Он осмотрел на ощупь две тахты в гостевой комнате, детскую, кабинет, ударился больно ногой о подставку под вазу в коридоре и нерешительно остановился у дверей супружеской спальни. Рука сама поднялась, чтобы постучать, и папа убрал ее другой рукой, совершенно не понимая, что такое с ним произошло и как он умудрился так грандиозно напиться.

Он вошел в спальню на цыпочках, подошел к кровати и легко провел по вспучившемуся одеялу кончиками пальцев. Ясно, там кто-то лежит, но кто?.. А вдруг там его сын с этой женщиной, с этой…