Вячеслав Барковский - Русский транзит 2

— Оставь его! — хрипло сказал кто-то из зала. Держа Крестовского за шиворот, вышибала оглянулся и сразу же отпустил его. Из-за столика у стены поднялся двухметровый парень, мрачно глядя на вышибалу.

— Это ко мне… Иди к себе на кухню. Вышибала молча повиновался. Двухметровый жестом пригласил Крестовского к себе за столик. Крестовский подошел и сел, вглядываясь в двухметрового. Нет, он не знал его…

— Посидите тут с ним. Я щас, — сказал двухметровый двум своим приятелям примерно таких же внушительных размеров, как и он сом, и быстро вышел из зала.

— Куда это Фантомас пошел?

— А кто его знает…

— Ведь вы Счастливчик, так? Фу-у! Вам надо срочно в больницу. Очень срочно…

Взволнованный и вновь пробудившийся к жизни Крестовский ехал в «волге» рядом с тем самым черноусым шофером, который вез их с Пашей на полигон.

— Моя мать работает в больнице, — рассказывал черноусый. — Вчера вечером с полигона привезли человека в тяжелом состоянии. Сначала санитары думали, что он умер, и повезли его в морг, но когда стали в машине вытаскивать из его спины нож, он застонал. Привезли в больницу и сразу — на стол. Залатали его с двух сторон, сделали переливание крови и ожил покойничек… Когда мать мне это рассказала и описала его, я почему-то сразу понял, кто это. Мать сказала, что он все время зовет какого-то Счастливчика… Ну, пришел я из любопытства в палату к нему, поглядел на него: точно, тот самый, который тут у нас в терминаторах числится и которого я вез на полигон… Кстати, врачи на него жалуются: у него правая рука в кулак сжата. Они хотели разжать — ничего не выходит, словно окостенел, даже во время сна не поддается…

— Так, может, это судорога?

— Да мать говорит, что он сам кулак сжимает и все бредит Счастливчиком. Я подумал, что это вы. Фантомасу сегодня утром обо всем рассказал: и о том, как вез вас на полигон, и о больнице. Когда вы вошли в ресторан, он сразу догадался, что вы тот самый Счастливчик и есть. Ведь вы тут чужой. И хотя видел он вас в первый раз, даже не сомневался… Кричит мне в трубку: уверен, мол, нашел того Счастливчика; он, говорит, сейчас сидит за столиком в «Белогвардейце». Ну я сюда и приехал, и не зря — попал в самую точку.

— Надо же, — Счастливчик впервые за последние сутки улыбнулся, — и я ведь в ресторан не по своей воле вошел, даже швейцара грохнул…

— И правильно, наглый тип этот Дима.

— Какая-то непреодолимая сила меня буквально в шею толкала туда, — продолжал Счастливчик.

— Ей-Богу, есть над нами что-то такое, что-то справедливое, — улыбнулся черноусый.

— Верно, есть. Только не что-то, а Бог… Теперь уж я точно это знаю, сказал Крестовский, улыбнувшись: по крайней мере, Паша был жив.

— А как ваша секретная миссия? — спросил черноусый, и видя как сразу помрачнел пассажир, закрыл рот и стал смотреть на дорогу.

— Вот мама, привел тебе Счастливчика, — сказал черноусый, заглянув в ординаторскую.

— Не мне, а больному, — сказала властная женщина в халате и белоснежной шапочке. — Пойдемте, я проведу вас к нему в реанимацию, обратилась она к Крестовскому.

— Как он? — тревожно спросил Счастливчик.

— Как ни странно — хорошо. Здоровья на троих хватит. Завтра будем его в общую палату переводить. К нему уже два раза следователь приходил, но я не пустила: слишком слаб…

В реанимационной палате, кроме Паши, лежало еще двое больных с капельницами и иголками в венах. Эти двое были без сознания.

— Ну как ты, Павлик? — спросил Крестовский, склонившись над бледным Пашиным лицом.

Паша медленно открыл глаза и улыбнулся.

— Ну что, Счастливчик, — еле слышно спросил он Крестовского, — захоронили они контейнер?

Крестовский молча кивнул головой, потом спросил:

— Кто тебя?

— Не важно… Думаю, старый постарался… На, держи. Паша вытащил из-под одеяла сжатую в кулак руку и разжал ее. На ладони Паши Колпинского лежал небольшой бумажный пакетик.

— Что это, Павлик?

— То, что было в контейнере… Проба. Крестовский взволнованно развернул пакет в нем были какие-то гранулы.

— А где же порошок??? — закричал он еще больше волнуясь.

— Нет порошка… В контейнере была… мочевина, — выдохнул Паша и, блаженно улыбаясь, закрыл глаза.

— Подожди, подожди! — заорал вдруг в голос Счастливчик, отмахиваясь от врачихи, пытавшейся угомонить его. — Я, кажется, понял, понял! Павлик, дорогой! Еще не все потеря о! Мы победим, ты понял? Мы победим!!!

— Понял, не кричи. Я спать буду… Счастливчик, не помня себя от радости, бежал по коридору к лестнице. Он еще не знал точно, что будет теперь делать, но в том, что он обязательно что-нибудь придумает, — нисколько не сомневался.

— Да, сюда приходили двое каких-то молодых людей, интересовались, где лежит пострадавший с полигона. На друзей они не очень-то походили, если судить по их лицам! — крикнула ему вслед мать черноусого.

Хмурое Утро больше не мог читать: света стало мало. Наверное, наступила питерская летняя ночь — бледная, туманная, с серым бескровным небом, зябко стоящим в свинцовом зеркале гранитных каналов. Бич с сожалением отложил Евангелие и полез в мешок за галетой.

«Слава Богу, — думал Хмурое Утро, — уже завтра сухогруз уходит на архипелаг. Больше мне здесь делать нечего. Дядя Петя уже в Питере.

Думаю, придет скоро, увезет контейнер своей людоедке. Эх, адмирал-адмирал, съест она тебя, съест! Не сразу, конечно. По кусочку отъедать будет: иди на поклон к этому, выпей водки с тем… Ей ведь не человек — положение его нужно. Перспектива роста благосостояния и… власти. Да, именно власть ей и нужна. Не тепло и покой домашнего очага, не заботы о близких, — вот ведь она даже детей не пожелала, — а мишура и вращение в высших сферах. Видите ли, от этого вращения у нее кровь в жилах закипает, как у цыганки с бубном у костра… Сделала ставку на дядю Петю и промахнулась. Думала: вот перспективный офицер, настоящий моряк, морской волк, с таким можно и потерпеть пяток лет Заполярье, а оказалось настоящий-то и не нужен. Настоящего под сукно засунули… Эх, дядя Петя, лучше б ты утонул на своей подводной лодке, чтобы только не знать всего этого. Будешь теперь по инстанциям бегать да в академии пристраиваться на почасовую. Хорошо, если возьмут тебя в военкомат душами прокуренных да испитых призывников распоряжаться, а то ведь найдется место лишь на военной кафедре какого-нибудь гуманитарного вуза, где девицы одни, или, не приведи Господь, в школе, где нагловатые безжалостные подростки будут над тобой безбоязненно издеваться и называть тебя „дубом“, а ты, адмирал в отставке, будешь в бешенстве кипеть, пуская пар из-под фуражки, истончая аорту…

В пакгауз кто-то вошел и стремительным шагом направился к контейнерам. Сумерки не позволили бичу рассмотреть вошедшего, но, судя по всему — по прямоте осанки, пружинистому уверенному шагу и развевавшимся полам длинного плаща, — это был молодой человек. Он по очереди подошел сначала к одному, потом к другому и, наконец, к третьему контейнеру.