Дин Кунц - Темные реки сердца

– Это так печально, – сказал Рой. – Ну что за жизнь они вели: он, прикованный к инвалидной коляске, и она, привязанная к нему узами любви? Их жизнь была так ограничена его немощью, их будущее приковано к этому проклятому креслу. Сейчас им намного лучше.

Рой выбрался из фургона и, бросив последний взгляд на любящую пару, задвинул дверь.

Ева уже ждала за рулем своей машины, включив мотор. Если бы она была напугана, то могла бы попытаться уехать без него или убежать обратно в ресторан.

Он сел в «хонду» и застегнул ремень безопасности.

Они сидели в молчании.

Она была интуитивно убеждена, что он не убийца, и то, что он сделал, было моральным актом, и действовал он на ином, более высоком уровне, не как обыкновенный человек. Ее молчание лишь свидетельствовало о том, что она прилагает усилия, чтобы перевести интуитивное постижение в интеллектуальную концепцию и тем самым более полно понять его.

Она отпустила сцепление, и машина выехала с автостоянки.

Рой снял кожаные перчатки и сунул их во внутренний карман пальто.

Некоторое время Ева просто направляла машину вдоль ряда жилых домов. Ехала, лишь бы ехать, неизвестно куда.

Для Роя же огни, которые мерцали в этом скопище домов, уже больше не казались ни неясными, ни таинственными, какими они представлялись в другие вечера и в других городах, когда он в одиночестве проезжал по схожим улицам. Теперь они были просто печальными: ужасно печальные маленькие огни, освещавшие мелкие печальные жизни людей, которые никогда не будут наслаждаться страстным приобщением к идеалу, подобно Рою, сумевшему обогатить свою жизнь. Эти маленькие печальные люди никогда не вырастут над стадом, как вырос он, никогда не испытают трансцендентных отношений с кем-нибудь таким же исключительным, как Ева Джаммер.

Когда наконец прошло достаточно времени, он сказал:

– Я стремлюсь к лучшему миру. И даже более того, Ева. – Она ничего не ответила. – Совершенному во всем, – произнес он тихо, но с огромным убеждением. – Совершенным законам и совершенному правосудию. Совершенной красоте. Я мечтаю о совершенном обществе, где каждый наслаждается совершенным здоровьем, совершенным равенством. В котором вся экономика действует как идеально отлаженная машина; где все живут в гармонии друг с другом и с природой; где никто никого не оскорбляет и не подвергается оскорблениям; где все мечты совершенно рациональны и значительны; где все мечты становятся реальностью…

Он был так захвачен своим монологом, что в конце у него дрогнул голос и пришлось сдержать слезы.

И опять она ничего не сказала.

Ночные улицы. Освещенные окна. Маленькие дома, маленькие жизни. Так много растерянности, печалей, мольбы и отчуждения в этих домах.

– Я делаю что могу, – сказал он, – чтобы превратить мир в идеальный. Я соскребаю с него некоторые несовершенные элементы и шлифую его сантиметр за сантиметром. О нет, я не думаю, что могу изменить этот мир. Нет, в одиночку ни я, ни даже тысячи и сотни тысяч таких, как я, этого не сделают. Но я зажигаю маленькую свечу везде, где только могу, одну маленькую свечу за другой и отодвигаю одну тень за другой.

Они уже были в восточной части города, почти на окраине, въезжали в высоко расположенный и менее населенный район, чем те, которые они проехали раньше. На перекрестке Ева вдруг сделала подковообразный разворот и направилась обратно к морю огней, из которого они только что выбрались.

– Ты можешь сказать, что я мечтатель, – допустил Рой, – но я не один такой. Я думаю, Ева, что ты тоже мечтательница в своем роде. Если ты согласна, что ты мечтательница… может быть, если все мы, мечтатели, признаем это и объединимся, то мир в какой-то день начнет существовать как одно целое.

Ее молчание было теперь глубоким.

Он осмелился взглянуть на нее: она казалась опустошенной. Его сердце забилось тяжелее и медленнее и словно опустилось под грузом ее красоты.

Когда наконец она заговорила, ее голос дрожал:

– Ты ничего не взял у них.

Не страх заставлял ее голос дрожать, когда слова текли из ее красивого горла и сочного рта, но скорее огромное возбуждение. А ее прерывающийся голос, в свою очередь, возбуждал Роя.

– Нет, ничего, – сказал он.

– Даже деньги из ее сумочки и его бумажника.

– Конечно нет. Я не тот, кто отбирает. Я тот, кто дает.

– Я никогда не видела… – Казалось, она не могла подобрать слова для того, чтобы описать, что он сделал.

– Да, я знаю, – сказал он, наслаждаясь ее смятением.

– …никогда не видела такую…

– Да.

– …никогда такую…

– Я знаю, дорогая. Я знаю.

– …такую силу, – сказала она.

Это было не то слово, которое, как он думал, она искала. Но она произнесла его с такой страстью, наполнила такой эротической энергией, что он не ощутил разочарования, хотя она еще не постигла полного значения того, что он сделал.

– Они просто направлялись поужинать, – сказала Ева возбужденно. Она вела машину безрассудно быстро. – Просто отправились поужинать, обычный вечер, ничего особенного, и – ба-бах! – ты обрушиваешься на них! О господи, ты приканчиваешь их, и не для того, чтобы отнять что-нибудь, и даже не потому, что они где-то перебежали тебе дорожку или еще что-нибудь в этом роде. А просто для меня. Просто для меня, чтобы показать мне, кто ты есть на самом деле.

– Что ж, да, для тебя, – сказал он. – Но не только для тебя, Ева. Ты не понимаешь? Я устранил две несовершенно созданные жизни и тем чуть-чуть приблизил мир к совершенству. В то же самое время я избавил двух несчастных людей от бремени их жестокой жизни, в которой не могли сбыться их надежды. Я что-то дал этому миру и что-то этим бедным людям, тут никто ничего не потерял.

– Ты как ветер, – молвила она, едва дыша, – ты как фантастический штормовой ветер, ураган, торнадо, и нет метеоролога, который мог бы предугадать твое приближение. Ты обладаешь силой шторма, мощью природы – уносящей без причины и в никуда! Черт!

Огорченный, что она не уловила сути, Рой сказал:

– Подожди, подожди минутку, Ева, выслушай меня.

Но она была настолько возбуждена, что не могла дальше вести машину. Она свернула к кромке тротуара и надавила на тормоза с такой силой, что Рой неминуемо врезался бы головой в ветровое стекло, если бы не был пристегнут ремнями.

Рванув ключ зажигания с такой силой, что чуть не сломала его, Ева повернулась к Рою:

– Ты землетрясение, настоящее землетрясение. Люди могут прогуливаться беззаботно, солнышко сияет, птички поют – а потом земля разверзается и просто поглощает их.

Она засмеялась восторженно. Это был девчоночий, заливистый, мелодичный смех, настолько заразительный, что Рой с трудом удержался, чтобы не расхохотаться вместе с ней.