Юсси Адлер-Ольсен - Селфи

– Потому что Фрицль Циммерманн являлся одним из тех, кого поляки хотели приговорить к смертной казни.

Мёрк в изумлении поднял брови и бросил взгляд на Ассада.

– Муж Ригмор Циммерманн?

– Да!

– А что же он такого сделал?

– Они не смогли ничего доказать, так как он в числе прочих сумел хорошо замести следы после своих богомерзких действий. Просто-напросто не оставил в живых ни единого свидетеля.

– А что именно они не смогли доказать, Ассад?

– То, что Фрицль Циммерманн и штурмбаннфюрер Бернхард Краузе, который лично участвовал в казнях захваченных в плен союзных солдат во Франции, а позже и в Польше и Румынии, – это одно и то же лицо. Я прочитал, что существует множество достоверных доказательств его вины в виде фотографий и свидетельских показаний. – Тут Ассад спустил ноги с приборной панели и принялся рыться в папке, стоявшей на полу.

– Не понял… Свидетельские показания? Разве ты только что не сказал, что он замел следы, не оставив в живых никого, кто мог бы засвидетельствовать его участие в преступлениях?

– Сказал. Но главными свидетелями были два других офицера дивизии «Мертвая голова», и адвокат Фрицля Циммерманна убедил судей в том, что показания свидетелей являются ложными, так как эти два офицера хотели переложить свои собственные военные преступления на чужие плечи, и обвинение отклонили. В сорок шестом году эти два офицера были повешены.

– А что за фотографии свидетельствуют против Фрицля Циммерманна?

– Я видел парочку из них, но не советовал бы тебе с ними знакомиться, Карл. Это свидетельства действительно жестоких расправ. Однако адвокату удалось доказать, что многие из этих снимков отретушированы, да и запечатлен на них совершенно другой человек. И в итоге его отпустили.

– То есть вот так просто взяли и отпустили?

– Да. А позже обнаружилось свидетельство о смерти, в котором было зафиксировано, что штурмбаннфюрер Бернд Краузе умер от дифтерии двадцать седьмого февраля пятьдесят седьмого года в лагере для военнопленных в Свердловске.

– А Фрицль тем временем стал продавцом обуви?

– Ну да, он начал с небольшого магазинчика в Киле, а затем расширил дело до пары заведений в южной части Ютландии, прежде чем окончательно осесть в западном районе Копенгагена – Рёдовре.

– А откуда ты выкопал все это, Ассад? У тебя было совсем немного времени на поиски информации.

– Один мой знакомый имеет тесные контакты с австрийским Центром Симона Визенталя.

– Кажется, этот центр специализируется на сборе и хранении документации, связанной с преступлениями против евреев?

– Ну да, а многие жертвы Бернда Краузе были евреями. У них хранится вся история, и я могу сказать, что сотрудники центра ничуть не сомневаются в виновности Фрицля Циммерманна и его настоящей личности.

– Его продолжали разыскивать, пока он жил и работал в Дании?

– В документах это не зафиксировано напрямую, но мой знакомый утверждает, что «кто-то», – Ассад нарисовал в воздухе кавычки, – дважды вторгался на его виллу с целью поиска доказательств вины. Поскольку обе попытки вторжения оказались безрезультатными, этот «кто-то» отказался от своего замысла.

– Вторжение на виллу в Рёдовре?

– Израильтяне – чрезвычайно эффективный народ. Помнишь, когда они в Аргентине похитили Адольфа Эйхмана и привезли его обратно в Израиль?

Карл кивнул. Свернуть направо на светофоре.

– Ну, и каким образом мы можем воспользоваться этими сведениями, Ассад? – спросил он и переключил передачу.

– Среди фотографий, которые мне прислали, есть вот такая, Карл. Посмотри на нее, и тебе сразу все станет ясно.

Ассад протянул ему распечатку для подробного ознакомления. Это был необыкновенно четкий снимок. Одетый в черное офицер стоял в полный рост спиной к объективу. Он замахивался короткой толстой дубиной. Фотограф заснял его за секунду до того, как дубина опустится на шею стоявшей перед ним несчастной жертвы со связанными руками. На земле справа от преступника лежали три тела с размозженными головами. А слева от жертвы стояли еще двое оторопевших мужчин в ожидании своего смертного часа.

– Уф, ну и мерзость, – прошептал Мёрк, затем пару раз сглотнул и отпихнул от себя фотографию. Когда-то думали, что такое зло точно никогда не повторится, но во многих уголках современного мира и сейчас творилось нечто подобное. Каким образом получается так, что люди снова и снова дают право на существование этой скверне?

– И что ты думаешь насчет всего этого, Ассад?

– Что Стефани Гундерсен и Ригмор Циммерманн убиты абсолютно таким же образом. Что тут еще можно сказать? Случайность? Не думаю. – Ассад указал вперед. – Карл, зеленый.

Мёрк поднял глаза. Провинциальный датский городок вдруг показался ему краем света.

– Но ведь Стефани Гундерсен была убита в две тысячи четвертом году. На тот момент Фрицлю Циммерманну стукнуло восемьдесят шесть, немощный старик был прикован к инвалидной коляске, так что он никак не мог выступить в роли убийцы, – озвучил свои мысли вице-комиссар. – Не говоря уж о том, что он не мог прикончить собственную супругу, ибо она отдала Богу душу спустя десять лет после его смерти.

– Я говорю лишь о том, что тут явно прослеживается связь, вот и всё. Возможно, Маркус и прав.

Карл кивнул. Ассад установил невероятно ценную взаимосвязь за весьма сжатый срок. Причем, что немаловажно, изложил свои изыскания на абсолютно правильном датском языке. Удивительно, насколько красноречивым он вдруг стал.

Мёрк взглянул на Ассада, который устремил на показавшиеся вдали постройки задумчивый взгляд, полный жизненной мудрости.

«Эх, Ассад, Ассад, да что ж ты за птица такая, черт возьми?» – подумал он и свернул направо.

Номер, с которого был совершен анонимный звонок в отдел «Q», был приписан к дому в одном из наиболее скромных районов Копенгагена неподалеку от сталепрокатного завода. Беглого осмотра строения и окрестностей вполне хватило, чтобы вызвать у Карла определенное предубеждение. Ассад же отреагировал на увиденное следующим образом:

– Как ты думаешь, может, хозяин собирает металлолом?

Мёрк кивнул. К чему тут все эти вышедшие из строя газонокосилки, велосипеды, ржавые кузова автомобилей и других средств передвижения, которые возбуждают в определенном типе людей нежность и страсть к коллекционированию?

Человек, открывший дверь, как нельзя лучше вписывался в унылое нагромождение всякого хлама. Едва ли во всем свете можно было найти спортивный костюм, который больше нуждался в срочной стирке. Вряд ли на просторах вселенной отыскался бы человек с более грязными и неряшливыми лохмами. Сразу чувствовалось, что лучше держаться от этого типа подальше.