Максим Шаттам - Да будет воля Твоя

– Это не местный парень с ней сделал, – пришел к выводу Бенет. – Никто из здешних не стал бы причинять зло Терезе.

Джарвис скептически усмехнулся. Он не разделял его мнения.

– Напротив, Бенни, именно кто-то из местных мог иметь причины ее ненавидеть. Тереза вмешивалась в семейные ссоры, часто вытаскивала скелеты, которые предпочитали прятать по шкафам, к тому же, в округе несколько папаш и мамаш потеряли своих детей из-за нее или благодаря ей.

Ибо за последние двадцать лет Тереза Тернпайк поместила в приемные семьи с полдюжины детей. Детей, с которыми плохо обращались, которых били смертным боем и запугивали собственные родители. Но были и дети, для которых она не смогла ничего сделать.

– Негодяй совсем остервенел, ты видел, во что он превратил ее голову? – промолвил Джарвис. Он был в ярости. – Это кто-то из местных, уверен. Кто-то, кто имел на нее большой длинный зуб. Не знаешь, какие дела она вела с детишками в последнее время?

– Нет, после сына Эдвина Джеймса я ничего не слышал.

Шериф прекрасно помнил Маркуса Джеймса. Его школьные приятели сами пошли к библиотекарше, потому что мальчик боялся кому-либо довериться. Почти каждый вечер он покорно терпел побои от своего отца-алкоголика. Маркус испугался и отказался говорить даже с Терезой, а тем более с людьми шерифа, и это несмотря на синяки, покрывавшие его руки. На другой день он пропустил школу и вернулся только в следующий понедельник с разбитой губой и отсутствующим зубом. Джарвис до сих пор продолжал горько упрекать себя. Он слишком долго не вмешивался, и Тереза Тернпайк сама поднялась в квартиру, расположенную над бывшей мастерской по изготовлению текстиля, и пригрозила Эдвину черенком сломанной метлы, а тот влепил ей такую затрещину, что она упала. На следующее утро Джарвис отправился к Эдвину в сопровождении Дугласа, и они задали ему хорошую трепку, напомнив, что в Карсон Миллсе никто не имеет права вести себя таким образом. Вдобавок, желая дать ему понять, что теперь он у них под наблюдением, Дуглас вылил ему на голову три бутылки виски, найденные в шкафах, обжигая алкоголем скулы и десны Эдвина. Если Маркус вернется в школу хоть с малейшей ссадиной, шериф и его помощник вернутся и на этот раз законопатят папашу в камеру на несколько недель, лишив его любимого пойла. В глубине души ни шериф, ни его помощник не хотели сажать Эдвина, он являлся единственным родственником Маркуса, единственным, кто мог его кормить и платить за жилье, так что тюремное заключение стало бы наказанием также и для сына, но они надеялись, что им удалось изменить ситуацию хотя бы на некоторое время. Это все, что они могли сделать, чтобы уменьшить причиненный ущерб. Так вершилось правосудие в Карсон Миллсе.

Джарвис Джефферсон огляделся. Улицы, прилегавшие к железнодорожным путям, выглядели пустынными, если не считать разбросанных картонок и каких-то лохмотьев, зацепившихся за колючие ветки кустарника и развевавшихся на ветру подобно знаменам давно исчезнувшего воинства. Большинство крошечных круглых складских окон было разбито, а те, что уцелели, отражали клочья серых туч, напоминая глаза призрака, глядящего из небытия в пустоту и отказывающегося наблюдать за происходящим вокруг. Нет, Тереза Тернпайк не посещала такие места. Что ее сюда занесло? Внезапно Джарвиса охватило страстное желание закурить. Он бросил по просьбе Эммы, потому что она не переносила запах табака, особенно в его дыхании, и из любви к жене он двадцать лет назад избавился от этой дурной, но такой приятной привычки, после семнадцати лет, в течение которых он выкуривал по полторы пачки в день. Да, Эмма всегда знала, как взяться за дело, когда ей было что-то нужно! Искусная, подвластная только женщинам смесь улыбки, шантажа, угроз и комплиментов, и Джарвис отказался. Впрочем, хватило бы лишь нежного взгляда, того самого, каким она смотрела на него на балу Независимости, где он впервые поцеловал ее (казалось, с тех пор прошла целая вечность, но воспоминание о том, какой его жена предстала перед ним, когда он впервые коснулся своими губами ее губ, по-прежнему остается живым и четким, как фотография), и он уже готов идти навстречу любым ее капризам. Но никотин прилипает к коже прочнее, чем сок растений, и даже долгое время спустя эта погань способна выскочить из укрытия, чтобы наводнить кровь своими ароматами, и от желания покурить закружится голова.

– Дай-ка мне сигаретку, Бенни, – приказал Джарвис.

– Шериф, у меня будут неприятности с миссис Джефферсон.

– Забудь. Дай сигаретку.

– Она учует.

– Я пожую ментоловую пастилку.

– Если вы хотите обмануть нос вашей жены, вам придется сжевать целую пачку.

Джарвис повелительно протянул руку за сигаретой. С наслаждением наркомана, принявшего дозу, он сделал первую затяжку. Дым заполнил легкие, распространился по всему содрогнувшемуся организму и заполнил каждую клеточку мозга. Выпустив через ноздри дым, он уставился на маленький раскаленный столбик. Слегка покашлял, чтобы акклиматизироваться к новому кислороду. Это, конечно, свинство, но свинство прекрасное. Оно марало его настолько, насколько восполняло недостающее. Дым умел прятаться в пробелах, заполнял его бреши, даруя возможность обрести хотя бы приблизительное спокойствие.

Одним щелчком он отправил сигарету на погрузочную платформу. Он слишком любил жену, чтобы продолжать травиться дальше. И вдобавок она заставит его дорого заплатить за эту сигарету. Ему предстоит целый вечер растирать ей ноги таким жирным кремом, что потом минут десять смываешь его с рук, и, разумеется, день или два жена запретит целовать ее, иначе говоря, то время, пока его чертовы усы не выветрятся и вновь не станут пахнуть исключительно одеколоном с расчески, которой он по утрам их причесывал.

Джарвис положил руку на холодное запястье Терезы Тернпайк.

– Мне очень жаль, Тереза, – тихо произнес он.

Жизнь человека является единственными истинными часами мира. Эдвину Джеймсу циферблатом служило его собственное лицо, на котором стрелки времени оставили свои отметины, покрыв кожу десятками крошечных шрамов, морщинами глубиной в четыре десятилетия и пятнами, напоминавшими о прожитых годах.

Как только Эдвин заметил шерифа, он осторожно сделал шаг назад, на что Джарвис Джефферсон немедленно напомнил ему, что если он не трогал своего сынка, то бояться ему нечего. Мужчины разговаривали долго. Прощупывая почву, шериф задавал множество вопросов: видел ли он недавно Терезу Тернпайк, в каких они были отношениях и тому подобное. Эдвин не уклонялся от ответов. Он признался, что ненавидел эту «навозную крысу», повторил, что если она посмеет забрать у него сына, он будет преследовать ее до самого ада, чтобы заставить заплатить за это, что Маркусу хорошо здесь, со своим отцом, что сам он больше не срывается и даже пытается меньше пить, во всяком случае, вечерами, когда остается вдвоем с сыном. А теперь у Эдвина и вовсе отношения с официанточкой из «Одинокого волка». Это что-то новенькое. Джарвис быстро представил себе, о какого рода девице могла идти речь. Бар «Одинокий волк» находился на севере, на окраине города: гиблое место, облюбованное маргиналами, кучкой молодежи и проезжими, жаждавшими приобщиться к ночной жизни. Когда Джарвис объяснил Эдвину, что Тереза Тернпайк мертва, убита, тот отреагировал дважды и по-разному. Сначала на его физиономии появилась злорадная улыбка, сопровождаемая надменным взглядом, и только потом его лицо обрело приличествующее подобному сообщению выражение. Однако он тотчас поднял руки в знак протеста и раз десять повторил, что это не он, что он ничего не сделал, и Джарвису даже пришлось рявкнуть, чтобы тот заткнулся. В завершение беседы шериф спросил, есть ли у него сигареты, и, немного смутившись, Эдвин протянул ему пачку «Пэлл Мэлл».