Женя Декина - Плен

Вадим вздрогнул. Будто бы давний осадок на дне памяти снова взболтался, всплыл, и все, что между ними было, ожило, проявилось в мелких деталях, и главное, все ощущения воскресли. И то тягучее чувство нежности к Дэну снова было внутри Вадима, но теперь принадлежало только ему, потому что самого Дэна уже не было на свете. Вадим лег. План он придумает завтра. Сейчас хотелось посмаковать все эти воспоминания, весь тот короткий отрезок в жизни, когда Вадим был по-настоящему счастлив.

Катя сидела на грязном полу метрополитена, между платежными терминалами, слушала пульсацию крови в голове и мечтала, что кто-нибудь из этих брезгливо косящихся на нее прохожих вызовет врача. Но все эти ноги в ботинках торопливо проскакивали мимо, сливались в бесконечное мелькание. Самолет. Нина. Нужно встать.

Она шла через толпу, закрываясь руками в ожидании удара, и ей казалось, что она мягкая, как переспелый персик, с которого сняли шершавую кожицу, и каждый из проходящих, даже вот этот добрый старичок или вон та девочка со смешными косичками, каждый одним только случайным прикосновением уничтожит ее. Одно прикосновение – и вся зыбкая целостность ее тела, удерживаемая хлипкими волокнами, лопнет, и стоять останется только скелет, а мясо ее соскользнет с костей и ухнет на мраморный пол, разобьется неровными кусками, как бьется арбузная мякоть. И соки ее растекутся под терминалы, под ноги ничего не заметивших прохожих, которые растащат Катю подошвами по всей станции. И немножко на улицу. Нужно было не прикасаться.

Катя попыталась кому-нибудь позвонить, но, взяв в руки телефон, она почувствовала, что тогда ее голова, переполнившись звуком, непременно лопнет и разлетится по эскалатору кровавыми ошметками. Сердце от ужаса сжало настолько острой болью, что Катя упала на колени и тут же поползла от эскалатора прочь, к стене. Если это инфаркт, то нужно непременно двигаться, гнать кровь по телу, помогая засбоившему сердцу. С чего Катя это взяла, она не знала, но в тот момент спасение виделось только в этом.

– Давай! Давай, милая, – шептала она себе. – Ну же! Реви, реви ради бога, пожалуйста. Маленькая моя! Давай! Реви и беги. Беги! Быстрее. Ну, вставай! Вставай, сука! Двигайся, ну же! Ты мне тут смотри не сдохни, эй! Ну, пошла!

Катя вскочила, неловко качнувшись под тяжестью рюкзака, и, часто дыша, пошла по длинному коридору перехода, зажимая руками сердце, все быстрее и быстрее, пока наконец не сорвалась на бег. На станции оказалась толпа, и Катя подумала, что бежать не получится, сердце от этого заболит сильнее, а потому она развернулась и побежала вдоль стены обратно, навстречу идущим, наталкиваясь на удивленных людей, потом развернулась снова и побежала в потоке. И еще раз. И еще.

Она вдруг предстала сама пред собой во всей оголяющей простоте, во всем животном своем и отвратительном. И в разумном, отвратительном не меньше. И это был ужас. Всепоглощающий ужас от стыда жить, дышать, быть собой и странного, алогичного желания жизни. Будто гигантская бездна посмотрела в Катю, и все, что она там увидела, было не человеком, а жалкими, стыдливыми комочками слизи. Трепещущими. Жавшимися друг к другу в страхе и умоляющими с такой силой, которая даже унизительнее унижения.

Тело пронзило острой болью. Сжало, и все вокруг запульсировало раскатами острой боли, разрывающей эти комочки, – в желудок, легкие, голову, по ногам. Лечь и сжаться в позе эмбриона, чтобы удержать сердце внутри. И подступающая неумолимость – нет. Смерть правильнее и вернее сейчас. Спасать нечего. Жить дальше нечему. Все, что есть в тебе, – несколько уродливых комочков слизи, бактериальная масса, плесень, наросшая на чем-то тоже не твоем. Чудом собравшаяся вместе и разросшаяся по форме человека.

Нет, не от боли люди шагают под машины и выходят из окна. Не от боли. От отвращения. От брезгливости. От понимания, что спасать нечего. Ты омерзительная слизь. И нет в тебе никакой волшебной искры и жажды жить. Никакого облегчения, как после сильной боли. И никаких сил это продолжать.

Только маленькая, как каменная песчинка, обнаружившаяся внутри этой слизи бойцовская точка. НИНА.

Нет, Пустота, я есть. Я могу быть слизью, я могу хотеть смерти, я могу умереть, но потом, а пока Нина в опасности, мне есть зачем жить.

И все встало на места – член, туалет, ванная, все вспомнилось во всей ужасающей простоте и обыденности. Катя уже выскочила из метро, и ее вырвало прямо посреди улицы. Она по привычке попыталась наклониться вперед и распереться – знала, что потеряет сознание. Но осталась в том же положении. Она была в себе. Она видела, что происходит, и могла даже контролировать тошноту. Все видела и чувствовала. Ощущение оказалось так себе. Но воображала Катя себе все куда страшнее. Ее пугал именно сам момент потери сознания. Казалось, что происходящее настолько чудовищно, что организм просто не может этого вынести. А на деле даже забавно. Чувствуешь себя маленьким брандспойтом. Интересно, на какое расстояние может блевануть человек?

Катя опомнилась. Она сидела посреди улицы, на лавке перед отвратительной лужей, и на нее посматривали. Вытерлась рукавом, а потом попыталась собрать салфетками лужу, но ничего не вышло. Зашла в магазин, купила воды, попила и полила на лужу. Вода растеклась под ноги идущим, и Кате стало неприятно думать о том, сколько грязи она развела. Наверное, нужно было обсудить с психиатром. Самой вспоминать о том, что произошло, не хотелось. Тошнота отступила. Стало радостно от того, что Катя больше не теряет сознание, когда тошнит. Хотелось даже проверить, но желудок был пуст.

– Мой отец заставлял меня сосать ему и бил, когда я хотела рассказать маме, – доложила Катя по телефону. – Мое сознание это вытеснило, но именно поэтому я теряла сознание, когда блевала. Теперь не теряю. Спасибо.

Катя положила трубку. Психиатр ничего не успела сказать или не слышала. Но теперь это было уже не важно.

Вадим вспоминал. Ему казалось, что у них с Дэном было очень особенное, настоящее, действительно большое чувство. Такой же одинокий, как и он сам, тоже без семьи и тоже нашедший в Вадиме понимание. Они так быстро сошлись, так быстро подружились, что было больно знать, что параллельно с ним у Дэна были еще и другие люди, с которыми ему тоже было хорошо. Вадим вспомнил, как мучился этим еще в самом начале их дружбы.

Дэн постепенно перестал пожимать ему руку при встрече и начал обнимать. Вадим чувствовал, что больше всего ждет даже не самого Дэна, а этих объятий при встрече и прощании. И еще, когда они смотрели вместе телевизор. Дэн любил только фильмы, где стреляют, а Вадиму было все равно. Ему нравилось, что во время просмотра они сидят совсем близко, развалившись на диване, и Дэн иногда прикасается к нему плечом. Нравилось незаметно рассматривать его. Особенно шрамы от бритвы на запястьях, разбитые костяшки пальцев и татуировку на плече, когда Дэн приходил в майке. Вадим думал, что это красиво, но, конечно, очень глупо, как и сам Дэн. Как-то Дэн остался на ночь. Пришел поздно и сказал, что у мамки там очередной хахаль, который стонет, как лось в лесу. Вадим не понял, почему именно лось, но когда спросил у Дэна, тот засмеялся и сказал, что не знает.