Женя Декина - Плен

– Ты сердишься?

– Дай чайник поставлю.

– Сердишься? – Он развернул Вадима к себе.

– Нет.

Он тут же поцеловал его в губы и опустился на колени. Вадим торопливо поставил чайник в раковину и прислонился к стене. Рука в волосах – упругих и обволакивающих. Точные, аккуратные движения. Да, он добился того, чего хотел. Его мальчик. Чувство торжества слилось с невероятным удовольствием, но постепенно движения Дэна стали резче и смелее – пришлось даже пару раз осадить его. Белый свет наступал, и от наслаждения онемело за ушами. Голова Дэна начала расплываться. Внезапно через белый свет пробилась острая боль, и приступ ее был таким сильным, что Вадим вскрикнул.

Дэн тут же замер и смотрел на него снизу своими огромными испуганными глазами. Это опять случилось – головку передавило. Вадим попытался поскорее опустить кожу на место, чтобы Дэн не успел ничего заметить, но кожа треснула, и Вадим весь сжался от боли.

Дэн так и сидел внизу и смотрел на него с ужасом.

– Это я тебе? Я тебе что, уздечку порвал? – наконец выдавил он из себя.

Вадим подумал, что Дэну вообще-то можно рассказать, что у него так бывает, теперь он никому не скажет, но в последний момент передумал. Если мальчик будет думать, что виноват, он привяжется крепче.

– Похоже, ты перестарался…

– Надо «Скорую» вызвать. – Дэн вскочил и заметался по комнате в поисках сотового. – Я думал, он у тебя просто такой… Тугой… Мало ли…

– Это не уздечка. Заживет.

– Нет, а вдруг… Надо же врача… Покажи!

– Нет.

Следующие пару часов Дэн, притихший и несчастный, сидел перед телевизором, вжавшись в диван, и временами прикрывал себе уши, когда Вадим, промывая член марганцовкой, матерился и аккуратно возвращал кожицу на место. С прошлого раза стало хуже, и Вадим чувствовал большую обиду: столько старался, так обрабатывал мальчика, и он теперь его, но толку от этого было мало. Он мог делать мальчику приятно, а тот ему нет.

Наконец, Вадим справился и подсел к Дэну. Тот вздохнул:

– Пойду я, наверное, уже поздно.

– Слушай, я…

– Прости меня… Давай лучше завтра поговорим, я… Это все как-то… странно, и не надо было… я… я же не гей, я нормальный. В общем, я пойду.

Когда за Дэном захлопнулась дверь, Вадим чуть не расплакался – в паху саднило, мальчик теперь не вернется, и все старания зря. Из-за какого-то нелепого промаха он его потерял. У него был друг, самый настоящий близкий человек, почти брат, его котенок, а теперь и удовольствия не вышло, и Дэна больше нет.

Ночью он лежал на спине, и жжение в паху сливалось с раздражающими бликами света на потолке и писком кружившего над ним комара, который все никак не мог укусить.

На работе он чувствовал себя разбитым и шел так, чтобы член в штанах не терся о трусы и жесткие швы ширинки и не болел, это сразу заметили – пришлось объяснять, что он упал и вывернул бедро. В обеденный перерыв Вадим аккуратно положил бутылочку с марганцовкой в рукав куртки и всю дорогу от цеха до туалета боялся, что кто-то заметит – так носили водку алкаши, вахтеры могли среагировать и попросить показать. Впрочем, они могли подумать, что это геморрой, это было менее позорно, потому что болела им большая часть операторов, которым позволялось сидеть за станком.

Дома после этого мучительного, бессонного дня (он даже не купил себе еды) упал на отцовский стул и долго сидел, не понимая, где взять сил, чтобы добрести до спальни, переодеться и лечь.

Внезапный стук в дверь вывел его из оцепенения. Дэн. Мальчик прошел внутрь так, будто бы ничего не произошло, привычно обнял. Растерянный Вадим от неожиданности почувствовал себя таким старым, больным и нелепым, что чуть не расплакался.

– Я думал, ты не придешь больше…

– Почему?

– Не знаю.

И тут Вадим разрыдался. Это было так позорно и унизительно, что он и сам опешил, и продолжал рыдать, не понимая, как успокоиться и замолчать. Он зажимал рот кулаком, он тер глаза, он старался отвернуться, но слезы все равно мучительно душили и не давали вдохнуть. Дэна это напугало, он обнимал его и жалел, и оттого было еще противнее и больнее.

Самым обидным было то, что Нину наверняка не ищут. Если бы ее мама была нормальной матерью, она бы поинтересовалась, где Катька, видятся ли они с Ниной, позвонила бы в полицию, Катьку бы нашли и вернули. Она знала бы про Вадима, про Даниэля. Мама вдруг показалась Нине очень далекой, чужой и нелюбимой. Было ясно, что это только потому, что она боится, но все равно, жизнь могла бы сложиться иначе. И Катькина тоже. А теперь Нина сидит тут в подвале, и если ее похитили, а не Катька спрятала, то ее наверняка даже не ищут. Катька нашла бы в три счета, если бы не сбежала. Но Катьке было на нее наплевать, она даже не позвонила ни разу за все эти годы. Но всем на всех плевать, даже Нине. Она же ничего не сделала, когда пропала Анеля. А это была ее лучшая подруга, между прочим.

Анеля часто прогуливала школу, и когда снова перестала ходить, никто особенного внимания на это не обратил: заболела или сидит с одним из своих многочисленных братьев, пока мать с отцом на работе. В их семье это было нормально, и девчонки завидовали Анеле, которая всегда могла прогулять контрольную, подговорив кого-нибудь из мелких. Те с радостью прикидывались больными и тоже прогуливали.

В конце года в школу приходила их грузная, похожая на мужчину мать и говорила со всеми учителями – рассказывала, как трудно они живут, что денег нет даже на одежду для детей, просила не сердиться и поставить Анеле оценку. Особо жалостливые учителя ставили даже четверки, и Анеле бывало неловко перед остальными, которым и за тройку приходилось потрудиться. Анеля жила какой-то другой, закрытой жизнью, не похожей на жизнь одноклассников. И хотя Нина иногда заходила к ней в гости и обнаруживала, что все в их доме так же – облезлая мебель, вытертые ковры, белые матовые плафоны, украденные из общественных мест, может, только чище, она все равно чувствовала, что Анеля другая. И родители ее другие, и братья.

Анеле очень много запрещали: запрещали краситься и делать короткие стрижки, запрещали короткие юбки и светлую одежду, запрещали гулять одной и встречаться с мальчиками. Вроде бы все, как и у Нины – ей тоже было нельзя, но не потому что ее выпорет отец и запрет дома, а потому что мама расстроится. Они с Анелей часто говорили об этом – Анеля не понимала, почему Нина слушается маму, если мама ее не бьет, не дерет за волосы, даже не кричит на нее страшным голосом. И Нина думала, что вот если бы мама когда-нибудь подняла на нее руку, то Нина обязательно бы нарушила и другие правила. Просто назло. Анеля ничего назло не делала, но отец все равно время от времени ее поколачивал. Девочки относились к Анеле по-доброму, жалели ее из-за дебильных родаков, но особенно близко не сходились.