Тесс Шарп - Вдали от тебя

— Солнышко, — говорит она, увидев, что я не сплю. Трев отпускает мою руку и встает. — Нет, все в порядке, Трев. Можешь оставаться сколько хочешь.

— Да нет, я пойду. Надо еще Рейчел и Кайлу сообщить, что Софи очнулась, — отзывается он. — И с мамой созвониться. До свидания.

Мама присаживается на койку рядышком со мной. Глаза у нее покрасневшие.

— Хорошо, что ты пришла в себя. Папа ненадолго отъехал домой. Сказал, ты захочешь свои штаны для йоги, когда очнешься. Как себя чувствуешь?

— Устала. И все болит.

— Я запретила давать тебе какие-либо опиаты. Мне жаль, малыш, хотела бы я...

— Нет, — перебиваю ее. — Спасибо тебе. Мне они не нужны.

Она обеими руками держит мою ладонь и произносит:

— Хотела бы я облегчить твои страдания.

— Все хорошо. Я в порядке. Все наладится. Этот ужас закончился.

Мне нужно было сказать вслух эти слова. Позволить им улечься в сознании, но пока еще слишком рано.

Вскоре медсестра отпускает маму и выключает свет, наказывая мне отдыхать. У меня три сломанных ребра, синяки на шее и многочисленные швы на животе и лице, от которых я ощущаю себя чудовищем Франкенштейна. К счастью, большая часть ран поверхностны. Но даже от них адская боль, когда не принимаешь обезболивающих сильнее аспирина.

Не могу уснуть. Все раны ноют, а еще боюсь того, что может привидеться во сне. Боюсь, закрыв глаза, снова оказаться в той машине, в смертельной хватке тренера, на Букер Поинте.

Прижимаюсь пальцами к ранам на запястье, оставшимся после пластиковой затяжки.

Могу лишь думать о Мине и непомерно желать, чтобы она была рядом, потому что только так я могла бы поверить, что сейчас она смотрит на меня и радуется тому, как мы обо всем догадались и восстановили справедливость.

Но все же не могу я в такое верить. Меня обуревают чувства: смутное облегчение, приглушенное из-за потрясения, и непривычное отсутствие тумана в голове.

Теперь только я держу чудовищ в страхе: у меня нет задания, нет цели, ничего. Память о Мине еще долго будет меня подпитывать. Пугает, насколько легко взяться за старое, снова упасть в яму, из которой я с таким трудом выбиралась.

Десять месяцев. Одна неделя.

Хочу услышать тетю Мейси. Берусь за телефон, оставленный родителями, и дрожащими руками набираю ее номер.

— Я уже еду, — взяв трубку, произносит она. — Буду через пару часов.

Судорожно выдыхаю и произношу:

— Все закончилось.

— Да, закончилось. Напомни поругать тебя за то, что подвергла себя такой опасности, — грозится она, но облегчение в голосе перекрывает всю напускную злобность. — Не бери в привычку быть на волосок от смерти. Это не круто.

— Наверное, унаследовала это от тебя, — пытаюсь пошутить.

Мейси нервно посмеивается.

— Черт, надеюсь, что нет.

Долгое время я молчу и слушаю приглушенное радио в машине Мейси, временами прерываемое сигналами проезжающих мимо грузовиков. Она едет по шоссе. Ко мне. И даже просто эти звуки успокаивают меня как ничто другое.

— Мне страшно, — прерываю свое молчание.

— Я понимаю, малыш, — говорит она, повышая голос, чтобы перекрыть дорожный шум. — Но ты храбрая и сильная.

— Я хочу... — Замолкаю. — Хочу, чтобы все прекратилось, — признаюсь ей. Слова что-то царапают внутри, вводят в ступор, требуя отбросить все беспокойства о том, что ждет в будущем, требуя избегать всех трудных решений, которые придется принять.

— Тебе ведь ничего не дают?

— Нет, мама им запретила. И я не хочу.

— Разумно.

Мы снова молчим, и в конце концов я засыпаю с прижатым у уху телефоном.

Около двух часов ночи меня будит щелчок закрывшейся двери. Я сажусь, ожидая увидеть медсестру, но это оказывается Кайл.

— Ты что здесь делаешь? — вопрошаю я.

— Очаровал медсестру, чтобы пустила меня. — Кинув мне на колени несколько упаковок конфет, Кайл садится у изножья кровати. — Совершил набег на торговый автомат.

Выглядит он так же паршиво, как я себя чувствую. Старательно отводя припухшие и покрасневшие глаза, он протягивает мне лакричную палочку.

Сев ровнее, разрываю упаковку и отламываю кусочек.

— Не знаю, что и сказать, — произношу в тишине.

Кайл едва ли не по-детски хнычет сейчас.

— Как себя чувствуешь? Я не должен был отпускать тебя одну. Ты просто исчезла в одну секунду, и мы не могли отыскать тебя.

— Поправлюсь. В этом нет твоей вины. Я даже не думала на Адама. И попала прямиком в ловушку.

— Это какая-то жопа, Соф, — хрипло говорит он. Проводит рукой по спутанным волосам. — Он был моим лучшим другом. Мы играли в одной футбольной команде с шести лет. И он... забрал ее у меня.

Кайл сглатывает, открываю упаковку M&M’s. Начинает разбирать драже по цвету, полностью сосредоточившись на своей задаче.

— Ненавижу его, — говорю я. Как же приятно произносить это вслух. Под кожу просачивается факт, что теперь я все знаю .

— Хочу убить его, — бормочет Кайл, поправляя аккуратную горку зеленых драже и переходя к синим.

— Я пыталась, — тихо признаюсь.

Замерев, Кайл поворачивает ко мне голову, его карие глаза полны решимости.

— Хорошо, — говорит он, слово эхом разносится по комнате. И мне почему-то становится легче дышать.

— Я рад, что ты не померла, — говорит Кайл.

— Я тоже. — И это правда. Хотя странно такое признавать.

Меняю положение и морщусь, когда от движения начинают ныть ребра.

Кайл пялится на капельницу, словно она подскажет ему, как поступить.

— Позвать медсестру?

Качаю головой.

— Они все равно ничего не смогут сделать. Никаких обезболивающих, забыл? Да я и так не хочу спать. Я справлюсь.

Даже для меня самой эти слова кажутся уверенными. Но мне известна правда: впереди месяцы терапии и бесконечные разговоры с Дэвидом. Меня ждут ночные кошмары и срывы. Ждут дни, когда я буду подпрыгивать от малейшего шороха, и дни, когда желание принять будет настолько сильным, почти осязаемым, и дни, когда захочется лишь кричать и плакать. Что Дэвид будет у меня на быстром наборе, и это отстойно и неприятно, но, надеюсь, в конце темного туннеля окажется свет, ведь так обычно и бывает.

— Прости, что дерьмово повел себя с тобой, — произносит Кайл.

Беру из горки красное драже.

— И ты прости меня, — все же признаю я.

Впервые с того момента, как ступил в эту комнату, он поднимает взгляд, выражение его лица серьезное и оценивающее. Во рту пересыхает.

— Что? — Часть меня надеется, что он отведет взгляд.

Но он не отводит.

— Знаю, я обещал, что не буду поднимать эту тему. Что она рассказала мне о себе, о вас. Но в этот раз я нарушу обещание. — Он смотрит на меня, и в его взгляде появляется мягкость, которой я никогда не замечала.

— Она любила тебя, — продолжает он. — И не думаю, что ей нужно было это говорить.