Джон Сэндфорд - Ночной убийца

Лукас ненавидел самолеты и боялся их. А вот к вертолетам, без всякой на то видимой причины, относился гораздо лучше. Они вылетели в Уопан на маленьком четырехместном самолете. Лукас устроился сзади.

— Никогда не видела ничего подобного, — с едва заметным удовлетворением сказала Коннел.

— Ты преувеличиваешь, — мрачно отозвался Лукас.

Аэропорт расположился на открытом месте, продуваемом всеми ветрами. Коричневая машина штата поджидала их под знаком, сообщающим, что они прилетели в Уопан, и полицейские направились прямо к ней.

— Я думала, ты вышвырнешь летчика в окно, когда нас начало трясти. Ты чудом не взорвался. У меня возникло ощущение, будто у тебя вот-вот лопнет голова, совсем как надувная резиновая лодка, когда давление становится слишком высоким.

— Да-да.

— Надеюсь, перед обратным полетом вы с пилотом поцелуетесь и заключите мир, — продолжала Коннел. — Я не хочу, чтобы он вел самолет и при этом боялся, что ты прикончишь его.

Лукас резко повернулся к ней, и Коннел отступила назад, на ее губах появилась неуверенная и немного испуганная улыбка. Темные очки, белое как мел лицо — Лукас походил на маньяка. Он терпеть не мог самолетов.

Когда они подошли к машине, надзиратель из Уопана бросил газету на заднее сиденье и выбрался наружу.

— Мисс Коннел?

— Да.

— Том Дэвис, — представился тучный спокойный мужчина с розовыми щеками, тусклыми голубыми глазами и гладким, как у младенца, лбом. У него были седеющие усики, чуть шире, чем у Гитлера. Надзиратель улыбнулся, пожал руку Коннел и повернулся к Лукасу. — Вы ее помощник?

— Я пошутила, — поспешно сказала Меган. — Это заместитель начальника полиции Миннеаполиса Лукас Дэвенпорт.

— Ой, извините, сэр, — сказал Дэвис и подмигнул Коннел. — Садитесь, пожалуйста. Нам предстоит небольшая поездка.

Дэвис вспомнил Д. Уэйна Прайса.

— Неплохой парень.

Надзиратель вел автомобиль, не убирая одной ноги с педали газа, а другой — с тормоза. Постоянные рывки вперед и торможение напоминали Лукасу недавний полет.

— Прайс осужден за то, что зарезал женщину. Ее внутренности пришлось собирать с асфальта в ведро, — рассказала Коннел.

Она говорила так, словно речь шла о самых обычных вещах.

— И тем не менее он не входит в десятку худших наших подопечных, — таким же небрежным тоном ответил охранник. — У нас сидят типы, которые насиловали, убивали и ели маленьких мальчиков.

— Да, плохие парни, — сказал Лукас.

— Совсем плохие, — подтвердил Дэвис.

— А что говорят о Прайсе? — спросил Лукас. — Он утверждает, что невиновен.

— Как и пятьдесят процентов остальных заключенных. Впрочем, большинство из них формулируют это иначе. Они твердят, что закон не был соблюден и процесс проходил с нарушениями. То есть они не оспаривают, что совершили преступление, неважно какое, лишь повторяют, что все точки над «i» не расставлены, следовательно, с ними поступили несправедливо. Никто не относится с такой педантичностью к законам, как преступники, — сказал надзиратель.

— А Прайс?

— Я не очень хорошо знаю Прайса, но некоторые парни ему верят, — ответил Дэвис. — Он долго не мог успокоиться, без конца подавал апелляции. До сих пор пишет письма.

— Не люблю тю́рьмы, — призналась Коннел.

Комната для допросов напоминала темницу.

— Кажется, что после того, как ты сюда войдешь, двери для тебя больше никогда не откроются, — ответил Лукас.

— Именно. Наверное, я бы вытерпела неделю, а когда за мной пришли бы, чтобы перевести в камеру, сорвалась бы. Не думаю, что я бы выдержала месяц. Скорее покончила бы с собой, — сказала Коннел.

— Такое нередко случается, — заметил Лукас. — Хуже всего тем, кому не позволяют свести счеты с жизнью. Они вынуждены сидеть и страдать.

— Некоторые заслуживают этого.

— Не думаю, что хоть кто-то заслуживает такой участи, — возразил Лукас.

Д. Уэйн Прайс оказался крупным мужчиной немногим старше сорока лет; казалось, его лицу медленно и неумело придали нынешний вид при помощи острого конца молотка. Блестящий лоб до самых волос покрывали вмятины и шрамы. Грубую кожу щек исполосовали рубцы. Маленькие круглые уши были вдавлены в череп. Когда охранники привели Прайса в комнату для допросов, он угодливо улыбнулся, показав мелкие неровные зубы. На нем были джинсы и белая футболка с надписью «Харлей-Дэвидсон».

Лукас и Коннел сидели на зеленых, слегка обшарпанных офисных стульях напротив коричневой кушетки, единственной примечательной чертой которой являлся ее цвет. Прайса привел надзиратель с лошадиным лицом и очень короткой стрижкой. В руках он держал книгу в желтой обложке.

— Сидеть, — приказал охранник Прайсу, словно привел лабрадора, потом кивнул полицейским. — Добрый день.

И расположился с книгой на противоположном конце кушетки.

— Ты куришь? — спросила Коннел у Прайса.

— Конечно.

Она вытащила из кармана открытую пачку «Мальборо» и протянула ее заключенному вместе с газовой зажигалкой. Тот взял сигарету и закурил.

— Это ты убил ту женщину в Мэдисоне? — вкрадчиво спросила Меган.

— Я даже не прикасался к той стерве, — ответил Прайс, испытующе взглянув на Коннел.

— Но ты знал ее, — сказала она.

— Я знал, кто она такая, — поправил ее заключенный.

— Ты с ней спал? — спросил Лукас.

— Нет. Никогда не подбирался так близко, — ответил Прайс, повернувшись к Лукасу. — Впрочем, у нее была классная попка.

— Где ты находился, когда ее убили? — спросила Коннел.

— Я напился. Мои приятели подвезли меня к дому, но я знал, что начну блевать, как только окажусь внутри, поэтому я зашел в соседний магазин, чтобы купить кофе. Это меня и погубило.

— Расскажи, — предложила Коннел.

Прайс посмотрел в потолок, прикурил, затянулся, выдохнул дым и прикрыл глаза, вспоминая.

— Я встретился с друзьями. Черт побери, мы весь день пили и играли в бильярд. Около восьми часов парни привезли меня домой, потому что я набрался под завязку и больше в меня не лезло.

— То есть ты сильно напился, — сказал Лукас.

— Да, в стельку, — кивнул Прайс. — В общем, они оставили меня у крыльца, и я немного посидел, а когда понял, что смогу дойти до углового магазина, решил купить кофе. Неподалеку от моего дома, на одной из боковых улиц, стоит торговый центр и «Севен-илевен». [20] Сеть однотипных продовольственных магазинов. Там еще есть аптека, химчистка и книжный магазин. Я болтался в «Севен-илевен», а она вышла из книжного, чтобы что-то купить. Я почти ничего не соображал, но вспомнил, что однажды делал для нее сварку.

— Сварку?

— Да, — Прайс рассмеялся, но почти сразу его смех превратился в кашель. — Она купила «кадиллак» семидесятого года — настоящее ведро, представляете, кремовая краска поверх ярко-зеленой, — и у него отвалился бампер. Просто взял и отвалился. На станции техобслуживания за это дело потребовали четыреста долларов, вот она и приехала ко мне в мастерскую и спросила, сколько это будет стоить. Я приварил сукина сына за двадцать два доллара. Если бы не проклятый бампер, я бы до сих пор был свободным человеком.