Карин Альвтеген - Утрата

— У тебя ведь есть друг?

Сибилла смотрит на него, широко раскрыв глаза. Он повторяет вопрос:

— Ведь есть?

Она качает головой. Он делает несколько шагов и присаживается на край ее постели.

— Понимаешь, твоя болезнь может быть вызвана в том числе и физическими причинами…

Вот, оказывается, как.

— Мы взяли у тебя анализы.

Да, она знает.

— Анализы показали, что ты беременна.

Последнее слово отзывается в голове долгим эхом. Перед глазами неожиданно возникает коричневое клетчатое одеяло — она ничего больше не видит.

Избранная.

Она — только его. Он — только ее.

Едины.

Все, что угодно, за секунду этой близости.

Все, что угодно.

Она смотрит на мать. Та уже знает это.

Мужчина прикрывает ее руку своей. От прикосновения по ее телу проходит дрожь.

— Тебе известно, кто отец ребенка?

Они двое, они едины. Связаны. Навсегда.

Сибилла качает головой. Ее мать смотрит на дверь. Стремится туда всем своим существом. Прочь отсюда.

— У тебя уже двадцать седьмая неделя, так что других альтернатив, кроме как рожать, нет.

Сибилла кладет руки на живот. Мужчина улыбается ей, но выглядит грустно.

— Что ты чувствуешь?

Она поднимает на него глаза. Что она чувствует?

— Мы уже обсудили это с твоей мамой.

Она смотрит на мать. У Беатрис совсем белые губы.

— Нам кажется, будет лучше, если мы сразу решим, что делать.

В соседней комнате кто-то кричит.

— Поскольку ты еще несовершеннолетняя и твои родители знают тебя лучше всех, то их слово является решающим. И я как твой врач тоже считаю, что они приняли правильное решение.

Она смотрит на него широко раскрытыми глазами. Какое решение? Они не могут распоряжаться ее телом!

— Мы считаем, что тебе следует отдать ребенка на усыновление.

Покупать что-нибудь в раньше всех открывающемся «Севен-Илевен» было роскошью, которую она себе позволяла крайне редко. Цены там намного выше обычных, но теперь ей плевать на правила. Ей нужна еда, чтобы перекантоваться несколько дней, и добыть ее надо как можно раньше, чтобы в тот момент, когда Школа Софии откроет двери, у нее все было готово. Все нужно приготовить до того, как школьные коридоры заполнятся учениками и любопытными преподавателями.

Около семи утра в рюкзаке уже лежала консервированная фасоль, бананы, йогурт и хрустящие хлебцы, и, спрятавшись недалеко от ворот своего убежища, она ждала, пока их откроет сторож или кто-нибудь из уполномоченного школьного персонала.

Здесь ей будет спокойно.

В двадцать минут восьмого сторож выполнил служебную обязанность, и, как только он снова исчез, она быстро перешла улицу и открыла дверь. Вверх по лестнице и дальше по коридору. По дороге ей никто не встретился, но, как это всегда бывает в старых каменных зданиях, шаги ее звучали гулко и громко.

Дверь на старом месте. Под табличкой-указателем какой-то ответственный человек прикрепил от руки написанную картонку, предупреждавшую о том, что балки на чердаке старые и могут обвалиться.

А что, может, это выход?

Дверь была заперта на обычный висячий замок. Ах как кстати был бы сейчас забытый в «Гранде» универсальный складной нож. Но он теперь вещдок и хранится в полиции. Она вздохнула. Петля замка в стене крепилась четырьмя шурупами, она открыла рюкзак в поисках подходящего инструмента. Пилка для ногтей? Действительно подошла. Она только слегка открутила первый шуруп, и он тут же выпал. Потрогала остальные. Тоже разболтанные. Холодок подозрения пробежал по спине. Неужели кому-то еще известно об этом убежище? Впрочем, времени на размышление все равно не было. Внизу нарастал шум голосов. Сунув пилку в карман, она открыла дверь. За дверью еще несколько ступенек с железными перилами. Она вошла и закрыла за собой дверь.

Все было так же, как в последний раз. Последний раз был, кстати, лет шесть или семь тому назад. Хотя школу отремонтировали. Она заметила это еще на лестнице. Раньше на чердаке было полным-полно старого хлама. Теперь же здесь валялись только несколько забытых учебников. Еще она вспомнила, что в последний раз ночевала здесь летом и тогда тут было настоящее пекло. Наверное, потому-то она забыла про чердак.

Впрочем, сейчас жара ей вряд ли угрожает. Скорее наоборот.

А часы находились там же, где она их помнила.

Со стороны чердака часы на фасаде Школы Софии казались гигантскими. Циферблат теперь подсвечивали две лампы, раньше их не было. Раньше часы вообще стояли, а теперь работали: она заметила, что, с тех пор как она вошла, минутная стрелка успела немного переместиться. Сибилла на миг снова встревожилась. Как часто надо заводить такой огромный механизм?

Усилием воли она погасила беспокойство. Если устроиться у длинной дальней стены, то можно успеть спрятаться, когда сюда с неожиданным визитом заявится часовщик.

Сибилла расстелила подстилку и распаковала рюкзак. Повесила влажные трусы и полотенце на электрический кабель. Сегодня ночью, когда все уйдут, она выяснит, где находится комната для персонала, и воспользуется душем. И перестирает белье. Хотя, если оно завонялось, стирка уже не поможет.

Она по-прежнему чувствовала себя грязной. Руки Томаса все еще ощущались на теле липкой пленкой, несмотря на то что сам он был далеко. Интересно, он уже проснулся? Заметил, что ее нет? Интересно, что он предпримет?

И теперь она тут.

Прячется на чердаке.

Загнанная, оговоренная, уничтоженная.

За все эти годы у нее была тысяча причин сдаться, но что-то все равно заставляло ее бороться.

Но, может, сейчас и настает тот самый конец? Может, сейчас ее наконец сломают? Может, это даже будет по-своему приятно? Или послужит последним и решающим доказательством того, что на самом деле вся ее жизнь была ошибкой?

Снизу доносился галдеж школьников.

Сибилла-Сибилла, вшивая кобыла. Подружка дебила. Тут тебе могила.

Может, они правы? Может, так и есть?

Может, от нее еще в детстве веяло убожеством, унижением, а люди ведь склонны действовать инстинктивно? С ней нельзя иметь дела. Это было ясно всем. С самого начала. Всем, кроме нее — ей пришлось объяснять отдельно. А ее упорная борьба за то, чтобы хоть в чем-то преуспеть, на самом деле чужое, украденное время, никогда ей не предназначавшееся. Она, Хейно и им подобные, видимо, изначально созданы, чтобы выполнять в обществе роль подлеска. Дабы обычный гражданин, сравнивая себя с ними, чувствовал удовлетворение от собственного социального статуса. Мерил собственный успех их неудачами.

Всё и всегда может стать еще хуже.

Они, наверное, должны существовать ради баланса в обществе. Плевелы надо отделять от пшеницы с самого начала. Чтобы знали свое место, привыкли и не желали слишком многого!