Роми Хаусманн - Милое дитя [litres]

– «Депрессия – психическое нарушение. Проявляется подавленностью, негативными мыслями и апатией. Зачастую сопровождается отсутствием радости, работоспособности, чуткости, а также интереса к жизни, точка».

– Это значит, теперь мы ей не интересны? – спросил Йонатан.

На что Ханна ответила:

– Болван. Это значит, что ей ничего не интересно.

– Значит, и мы, – заключил Йонатан и принялся издавать странные звуки.

Должно быть, только поэтому я обратила на него внимание. Мне еще не приходилось слышать подобного, ни от него, ни от Ханны. И тем не менее, несмотря на их чужеродность, было в этих звуках и нечто знакомое. Они напомнили мне о боли после смерти отца, когда я целыми днями просиживала в комнате и плакала. Напомнили о тех ранах, кровоточащих всякий раз, когда Кирстен говорила, что между нами все кончено, и заново начать не выйдет.

Йонатан всхлипывал.

Я смахнула свои слезы. Йонатан действительно плакал и всхлипывал при этом так, что его грудная клетка вздрагивала как под ударами тока. Я смотрела на это нежное бледное лицо, искаженное болью, и, не в силах вынести его вида, протянула к Йонатану руку. Он не принял ее, а бросился ко мне, так что едва не сшиб с дивана. В первый миг я совершенно онемела в его цепких объятиях. До сих пор я не видела, чтобы кто-то из детей плакал. Возможно, к тому моменту я даже полагала, что они не способны проявлять чувства или вообще что-либо чувствовать. Конечно, я не забыла тот день, когда вышел из строя рециркулятор, мы вместе легли в большую кровать, и я обнимала детей. «Я люблю тебя, мама, – сказала тогда Ханна. – И всегда-всегда буду любить». И я: «Я тоже вас люблю. Доброй ночи». Теперь я вижу в этом иной смысл, но тогда мне казалось, что Ханна сказала так только потому, что это помогало перенести те жуткие минуты. Умерить страх. По крайней мере, я сказала так лишь по этой причине. Да, я испытывала чувства к детям. Но было ли в этом что-то большее, нежели сострадание? Я содрогнулась при мысли, что Ханна и Йонатан давно полюбили меня, искренне полюбили, а я этого и не заметила и не ответила им тем же. И все, что я делала для них, составляло лишь мою роль. А делала я это лишь из страха, что их отец накажет меня, если я отойду от своей роли.

Я неуверенно коснулась ладонью спины Йонатана, а другой рукой стала гладить его по затылку. Ощущала его мягкие волосы под пальцами. Чувствовала его разгоряченное дыхание на шее, чувствовала, как он, всхлипывая, вздрагивает всем своим телом. Чувствовала биение его сердца и сознавала, что ему больно, как и мне тогда, после смерти отца и разрыва с Кирстен. То были худшие из мук, какие выпадают человеку, – муки любви.

Я взглянула на Ханну. Та стояла чуть поодаль, у книжной полки, и по-прежнему держала в руках толстую книгу. Я ждала, что она так и будет смотреть на меня, неотрывно и бесстрастно. Однако Ханна потупила взгляд и выглядела смущенной. Подобное поведение также было для меня в новинку. До сих пор Ханна не испытывала с этим проблем и смотрела мне в лицо, даже если под глазом у меня наливался очередной синяк после побоев от их отца. Порой она и вовсе улыбалась и говорила: «Ничего страшного, мама. Просто глупое недоразумение». При этом Ханна оправдывала не бесконтрольные срывы отца, а мое поведение. Я делала какие-то глупости по недоразумению, за что их отец меня и колотил. Вследствие моей собственной глупости.

– Придумал! – воскликнул Йонатан.

В следующий миг он спрыгнул с дивана и скрылся в коридоре. Когда же вернулся, лицо его по-прежнему было заплаканным, но глаза сияли. И он что-то держал за спиной.

– У меня для тебя подарок, – торжественно произнес Йонатан и показал, что у него в руках.

Снежный шар.

Я различила внутри маленький домик с коричневой дверью, красными ставнями и островерхой крышей. Справа и слева от него росли две сосны.

– Посмотри, мама. – Йонатан потряс шар; тысячи крохотных снежинок закружились вихрем, и часть их осела на крыше домика и верхушках сосен, а остальные укрыли землю вокруг. – Посмотри, как пляшут снежинки! А там, внутри, – мы. – Он улыбнулся и показал на маленький домик.

– Можно подержать?

Йонатан протянул мне шар.

– Только аккуратнее. Он из стекла и очень тяжелый.

– Очень тяжелый, – повторила я машинально, и это действительно было так. Снежный шар имел солидный вес. Превосходный вес.

– Откуда он у тебя?

– Папа подарил. Ханне – Фройляйн Тинки, а мне – снежный шар. Это мое самое ценное сокровище.

– Но где же ты его прятал?

– В нашей комнате. Там под кроватью отходит одна доска, и под ней дыра. – Он ухмыльнулся. – Фройляйн Тинки тоже иногда там прячется, если что-нибудь натворит.

Йонатан повернулся к Ханне, но та не отреагировала на его ухмылку.

– В вашей комнате, – повторила я, взвешивая в руке снежный шар.

В комнате, где я бывала тысячу раз, чтобы застелить кровати или рассказать детям историю на ночь.

– Да, – сказал Йонатан и сел на диван рядом со мной. – Но теперь я хочу подарить его тебе.

– Подарить?..

– Да, потому что тебе грустно, мама. – Он взял шар и снова потряс его. Снежинки окутали маленький домик. Йонатан мечтательно улыбнулся. – Это наша хижина. Мы там внутри, и нам так тепло… – Он вновь протянул мне шар. – Видишь, как у нас хорошо?

– Да, милый, и вправду хорошо.

– И когда тебе снова станет грустно, просто потряси его.

– Да, милый, обязательно.

Я крепко прижала к себе Йонатана. В глазах у меня стояли слезы. Чудесный маленький мальчик… Он хотел приободрить меня и подарил свое самое ценное, единственное сокровище.

– Может, все-таки приступим к занятиям? – Ханна, которая до сих пор вела себя на удивление тихо, наконец-то подала голос.

Я поцеловала Йонатана в лоб и сказала:

– Спасибо.

Потом бросила взгляд на часы – без пятнадцати четыре – и поднялась с дивана.

– Так, ладно, дети. Берите тетради и карандаши. Сегодня будем писать диктант…

Стрелка подбиралась к восьми. Я уже не рассчитывала, что он вернется, и собиралась отправлять детей в ванную, чтобы готовились ко сну. Во время занятий снежный шар стоял на обеденном столе. Я то и дело бросала на него взгляд и невольно улыбалась. Йонатан, если замечал это, тоже улыбался. Наверное, он был счастлив и горд, и чувствовал, что совершил в этот день нечто грандиозное. Ведь он излечил маму от депрессии. И понятия не имел, что сотворил.

Наконец снаружи все-таки послышались шаги, тяжелые шаги по доскам – должно быть, по ступеням, что вели к двери. Дети подскочили и встали посреди гостиной, с вытянутыми вперед руками. Я предусмотрительно переставила снежный шар на свой стул, чтобы не сразу бросился в глаза, когда он войдет. Затем встала рядом с детьми и тоже протянула руки. В следующую секунду в замке провернулся ключ.