Роми Хаусманн - Милое дитя [litres]

– Я не знала, что мне нельзя подходить к окнам. Я сожалею.

– Конечно, тебе можно подходить к окнам, Ханна, – успокаиваю я внучку и, чтобы развести обеих, беру Карин за плечи и оттесняю в сторону. – Да что случилось-то?

– Я спустилась налить стакан воды и услышала, как она возится со ставнями. Думала, это грабитель. – Карин сама с трудом переводит дух. Я подвожу ее к обеденному столу и усаживаю на стул. Ее трясет. – Она говорит, кто-то бросал камешки в окно в ее комнате.

– Это правда. Я не вру, – вмешивается Ханна. – Только я не могла разглядеть, кто это, и спустилась сюда. Отсюда лучше видно улицу.

– Спасибо, что лишь посмотрела в окно, а не открыла дверь, чтобы выглянуть, – с едким сарказмом замечает Карин, опирается локтями о стол и складывает ладони у лба.

– Перед домом кто-то есть? – Мое тело машинально устремляется в направлении камина, за кочергой.

– Нет, никого там нет, – останавливает меня Карин. – Должно быть, Ханна спугнула его, приветливо помахав ему.

– Карин, хватит, прошу тебя. – Я киваю на Ханну.

Девочка и без того выглядит жалко в ночной сорочке от благотворительного фонда, слишком большой и к тому же слишком тонкой для осенней поры. Голова ее виновато клонится, узкие плечи опущены.

– Ханна, – я подхожу к ней и тяжело опускаюсь на корточки, – не расскажешь, что произошло?

– Кто-то стоял в саду и бросал что-то в мое окно. Сначала я подумала, что пошел дождь. По звуку было похоже – такой тихий, мелкий стук… Но потом решила, что лучше посмотреть. Смогла разглядеть только тень и потому спустилась сюда.

– И перед окном кто-то стоял?

Ханна кивает.

– Он помахал мне, а я – ему.

– Ты видела, кто это?

– Снаружи еще очень темно.

Я глажу ее по руке, чтобы успокоить.

– Не бойся, я сейчас посмотрю. Поднимайся в свою комнату и ложись, хорошо?

Ханна снова кивает и, повернувшись через плечо к Карин, добавляет:

– Сожалею. И обещаю, что больше не подойду к окну без разрешения.

Карин только вздыхает. Я отвечаю за нее:

– Не переживай, Ханна. Ты не сделала ничего плохого. Всё в порядке. А теперь иди, ложись. Мы скоро придем.

Я не спускаю глаз с Карин и одновременно прислушиваюсь к мелким, робким шагам Ханны. Когда шаги затихают на лестнице, я напускаюсь на жену:

– Да что с тобой?

– Я тебя умоляю, – огрызается Карин и опускает руки.

– Может, ей просто приснился плохой сон. А ты на нее набрасываешься!

– Или всё в точности, как я опасалась. – Карин бессильно роняет руку на стол. – Кто-то из этих стервятников решил заночевать перед домом.

– Чушь какая-то. Они разъехались в девять часов, ты же сама слышала звук двигателей. И когда я посмотрел из окна, там уже никого не было. Они поняли, что здесь им ничего не светит.

Карин словно и не слышит меня.

– А стараниями Ханны у них появится еще одна фотография… Я тебе говорила, Маттиас! С самого начала говорила, что не хочу повторения. Не хочу снова каждое утро читать о себе в газетах.

Она поднимается так резко, что стул едва не опрокидывается, успевает ухватиться за спинку и задвигает его обратно под стол.

– Все-таки посмотрю, – говорю я, подхожу к камину и беру кочергу со стойки. – Если там что-то и было, я это выясню. А ты поднимайся к Ханне. Только будь добрее с ней, Карин, прошу тебя.

Снаружи все тихо, только птицы щебечут в рассветных сумерках. Я стою на верхней ступени, с кочергой в руке. Взгляд скользит по палисаднику. Калитка заперта, и нет никаких признаков, что недавно кто-либо ступал на наш участок. И кроме роз, у нас нет других кустарников или деревьев настолько толстых, чтобы можно было укрыться за ними. Небольшой участок хорошо просматривается даже в сумерках, и ничто не тревожит рассветной тишины. Все как я и предполагал: Ханне просто приснился плохой сон.

Не понимаю, что такое нашло на Карин. Все началось еще за завтраком. Ханна ела лишь хлеб с маслом, как и вчера за ужином, – ну и что? Да, Карин думала, что порадует Ханну, когда принесла с кухни банку шоколадной пасты и поставила на стол.

– Насколько я знаю, все дети любят шоколадную пасту, – сказала она и подмигнула Ханне.

Но Ханна изучила состав и отодвинула банку.

– Избыточное употребление сахара и сахаросодержащих продуктов может вызывать следующие симптомы: усталость, апатия, тревожные состояния, проблемы с желудком и кишечником, нервозность, нарушения сна и концентрации, а также порча зубов. Точка.

Карин вымученно улыбнулась, после чего забрала банку, ушла на кухню и поставила в шкаф, к шоколадным батончикам, пакетикам мармеладных мишек и кексам, закупленным, когда стало ясно, что Ханна проведет у нас несколько дней. Я понимаю ее разочарование. Она хотела как лучше. Но разве нельзя было ограничиться тем, чтобы убрать обратно банку?

Нет, теперь Карин всхлипывает, и это хорошо слышно даже в столовой. Я упираюсь ладонями в стол, чтобы встать и проследовать за ней на кухню. Но передумываю. Ханна сидит напротив и смотрит на меня. На тарелке перед ней уже лежит ломтик хлеба. Она так и не прикоснулась к нему с того момента, как Карин ретировалась на кухню.

– Только масло? – спрашиваю я.

Ханна кивает.

Я наклоняюсь через стол и пододвигаю к себе тарелку, чтобы намазать хлеб маслом.

– Спасибо, – произносит Ханна очень учтиво, когда я возвращаю ей тарелку.

– Приступай. А я посмотрю, где там бабушка пропадает.

– Неужели нельзя просто вместе позавтракать?

Я пытаюсь говорить шепотом, чтобы не услышала Ханна, но даже так в голосе проступает резкость, которая удивляет не только Карин, но и меня самого.

– Я так не могу, Маттиас.

Она указывает куда-то вверх, на включенные светильники. По комнате разливается непривычный в такое время холодный белый свет. По всем комнатам, если быть точным, поскольку ставни, как и вчера, опущены по всему дому.

– Карин, их вполовину меньше, чем вчера.

Я имею в виду журналистов, которые бестолково топчутся перед домом. Утром, в половине седьмого, когда я забирал газету из ящика, никого еще не было, и я решил, что все так и останется. Первая машина появилась в начале девятого.

– Конечно. – Карин саркастически смеется. – У них ведь уже есть фото с прошлой ночи.

– Не начинай, пожалуйста. Никого здесь прошлой ночью не было. Ханне приснился плохой сон. И ты сама видела сегодняшнюю газету. Никаких фотографий, только…

Я запинаюсь, как только до меня доходит. Но у меня нет желания обсуждать, насколько оправданна статья «Баварского вестника», в которой обличается текущая работа полиции.

– Послушай, Карин. Мне тоже все это непросто дается. Но сейчас главное – выяснить, кто этот человек и что он сделал с нашей дочерью. – У меня пересыхает в горле. – И где он ее спрятал.