Оса Эриксдоттер - Бойня [litres]

– Ничего себе… – пробормотал кассир и покачал головой. – В таком виде он далеко не уедет. Бедняга… Может, в полицию позвонить?

Ландон напрягся.

Год закончится, и им конец .

И внезапно сообразил – этот пьяный, опустившийся фермер что-то знает. Он что-то знает .

Бросил на прилавок деньги, повернулся и побежал к машине.

Серебристо-серый седан полз по дороге, вихляя, как змея. Время от времени Ула жал на газ, ускорялся до положенных семидесяти, но тут же пугался и снижал до тридцати, как на привычном тракторе. Ландон, изнемогая от нетерпения, держался поодаль, но все же недостаточно – будь фермер не так пьян, он бы хоть раз глянул в зеркало и непременно обнаружил преследователя.

Они ехали к побережью. Ландон почти не сомневался: конечная цель – “Систембулагет” в Эрегрунде. Он пока еще не знал, как начать разговор, но сейчас главное другое – не потерять фермера из виду.

Ну прижми же, прижми … Ландон нетерпеливо барабанил пальцами по баранке. Шевелись!

Он выругался: BMW- 530 медленно дрейфовал на встречную полосу. Получит в лоб и ни до какого Эрегрунда не доедет. Встречные же едут с предписанной скоростью, а часто и превышают. Вывернется из-за поворота – и два трупа. А то и больше.

Что-то насторожило его в блуждающем взгляде фермера. Где-то на самом дне светлых, наполовину скрытых отечными веками глаз то и дело вспыхивала паника. Взгляд человека, видевшего то, чего ему вовсе не хотелось видеть. У Ландона осталось определенное ощущение – это не алкоголь. Что-то за этим стоит.

BMW снизил скорость до пятнадцати. Мигнул правый поворотник, но тут же погас. Замигал левый, машина свернула на Эрегрунд и через четверть часа, заехав на тротуар, остановилась у желтого фасада “Систембулагета”.

Ландон припарковал “вольво” поодаль. Хотел подойти к фермеру, расспросить, но передумал. А вдруг тот сразу пойдет на попятный? Альтернатива выглядела такой же рискованной, но, по крайней мере, можно выиграть время – а вдруг удастся придумать что-то подейственнее. Главное, не ошибиться, второго такого шанса может и не представиться.

Завел мотор и объехал квартал в поисках более или менее незаметного места для парковки. Остановился, взял в руки карту и на полях записал имя: Ула Шёгрен. Номер машины. Подумал и добавил: серебристо-серая .

И еще два слова. Он еще не знал, что посвятит остаток жизни тому, чтобы их забыть.

Свинина из Фалунды .

Хелена вытерла лоб здоровой рукой и начала массировать темя. Голова болит невыносимо. Ощущение, что глазные яблоки вот-вот взорвутся.

Их уже несколько дней держали взаперти. Она насчитала три, но какое-то время была без сознания, так что могут быть и все четыре. Ночью слышала шелест дождя. Несколько раз вырвало. Все же нашла в себе силы доползти до входа. Хотя бы смочить рот – либо облизать ограду, либо успеть опустить губы в одно из грязных корыт. Каждый день они заливают из шланга воду, но через несколько секунд она собирается в лужи на глиняном полу. Совершенно бессмысленно, особенно если учесть, что почти все уже больны.

Огромное помещение разделено на ряды больших боксов, огороженных металлической решеткой. По сторонам единственного прохода желоба для корма. Густой, вонючий воздух. Запах просачивается в голову, медленно и неуклонно разъедает мозг.

Все время привозят новых. Кто-то в ночном белье, кто-то, как и она, в халате, некоторые почти голые. Возбуждения и возмущения первых часов как не бывало, теперь почти все сутками лежат на полу не двигаясь. Мочатся и испражняются под себя – все равно ничего даже похожего на туалет нет. Даже ведер нет. Она примостилась у короткой стороны бокса, вначале было терпимо, но люди все прибывали. Попыталась устроиться возле низкой, меньше метра, дверцы – оказалось, худшего места не найти. Люди в панике жмутся к выходу в проход, вот-вот задавят. В конце концов перебралась в середину клетки. Показалось, тут безопаснее.

Кое-кто старается помогать товарищам по несчастью. Пожилая дама начала собирать одежду, у кого что, – многие стучали зубами от холода. Рвали нижнее белье на тряпки перевязать раны. В другое время их изобретательность вызвала бы восхищение. Одной женщине наложили на сломанную лучевую кость шину из оторванной подметки, в дело шли даже ремешки от сандалий. Собирали воду, поили детей.

Три дня без воды, три недели без еды, повторяла она про себя. Она все-таки медсестра. А если человек совсем маленький?

Она слишком много наобещала Молли. Намеренно преувеличила свои возможности.

Раненую руку Хелена замотала поясом от халата. Слишком темно, чтобы разглядеть рану, но она и так понимала – ничего хорошего. Ее втолкнули в кузов, и она сильно ударилась рукой обо что-то острое, скорее всего, торчащий кусок арматуры. Мало того что хлынула кровь, видно, задела какую-то небольшую артерию. И боль такая, что вполне может быть и перелом. Деформации нет – ну и что? Бывают же переломы без смещения.

Опять потерла виски и начала себя уговаривать: не надо впадать в отчаяние. Можно научиться писать левой рукой. Купить машину с автоматической коробкой. А разве она и так не хотела купить кухонный комбайн? Эта штука делает за тебя больше половины работы. И Молли может помогать, она любит возиться в кухне и уже кое-чему научилась.

Чуть не брызнули слезы.

Ландон обо мне позаботится , повторяла Хелена, как мантру. Ландон позаботится .

Женщина рядом пронзительно закричала:

– А-а-а-а! Что-то по мне ползет!

Она начала прыгать и отряхиваться, споткнулась и упала прямо на Хелену. На поврежденную руку.

Хелена на секунду потеряла сознание от боли, даже крикнуть не успела. Очнувшись, начала в панике нащупывать узел стягивающего руку пояса. Но было уже поздно, повязка соскользнула. Пульсирующей струей хлынула кровь.

Через сорок пять минут серебристый BMW Улы Шёгрена свернул на ведущую к хутору узкую, кое-как посыпанную гравием и полузаросшую травой дорожку.

Ландон притормозил.

Небольшой щиток предупреждает: дорога частная. У канавы воткнут железный прут с грубо приваренным, насквозь проржавевшим почтовым ящиком. На ящике наклейка: “Семь Шёгрен”.

Ландон не сразу сообразил: не семь Шёгренов, а семья Шёгрен. А вот об этом он почему-то не подумал. А вдруг там их и вправду семь? Или пусть не семь, но кто-то еще, кроме вдребезги пьяного Улы? Вряд ли. Ни малейших признаков, что в жизни фермера был кто-то, кто, к примеру, стирал бы его одежду. Или, по крайней мере, напомнил: на дворе почти лето, а ты вырядился в эту зимнюю куртку. Оденься по-человечески, чудило!

К тому же Ула далеко не молод. Жена, как сказал парень на заправке, ушла. Если и есть дети, то уже взрослые, вряд ли будут торчать на умирающем хуторе. Наверняка съехали.