Дин Кунц - Ключи к полуночи

Это пугало его.

Джоанна хотела, чтобы обед был верхом совершенства. Она рассматривала его как контрольную работу, которую надо было выполнить, чтобы убедить Алекса, что она все еще дееспособная и держащая себя в руках женщина, какую он и видел на сцене в "Прогулке в лунном свете", а не трогательная жертва, какой она могла показаться ему прошлой ночью. Ей необходимо было полностью вернуть его расположение. Она очень рассчитывала на его доверие. Приготовив и сервировав отличный обед и будучи занятным собеседником, какой она и была за обедом в среду, Джоанна чувствовала, что смогла бы доказать, что происшествие прошлой ночи было не в ее характере, что это был промах, который следует забыть, безобразное исключение, которое никогда не случится снова.

Джоанна накрывала обедать на низком столике в ее столовой, оформленной в японском стиле. Она разложила синие подушечки для сидения и темно-красные салфетки. Шесть свежих белых гвоздик причудливо лежали на одном конце стола, а вокруг них было разбросано около дюжины отдельных лепестков.

Пища была обильной, но не тяжелой. Игагури: фаршированные каштанами креветки. Сумаши ван: прозрачный суп из сои и креветок. Татсута агэ: нарезанная ломтиками говядина с гарниром из красного перца и редиса. Юан цукэ: рыба-гриль в маринаде из сои и сакэ. Умани: цыпленок и овощи, тушенные на медленном огне в богато приправленном бульоне. И конечно, у них был вареный рис — самый распространенный продукт японского меню — и все это запивалось чашечками горячего чая.

Обед удался на славу, и во время его Джоанна чувствовала себя как никогда хорошо. И что было любопытно, попытка самоубийства благотворно подействовала на нее, освободив от условностей и страхов, что сдерживали ее естественные вкусы в жизни. Достигнув дна, глубоко погрузившись в крайнее отчаяние, пережив, по крайней мере, несколько минут, в течение которых у нее не было причины, чтобы оставаться жить, Джоанна поняла, что теперь она сможет смело взглянуть в лицо всему, что бы ни случилось. Худшее было позади. Это избитая фраза, но это было также еще и правдой: дальше некуда было идти, кроме как вверх. Впервые она почувствовала, что одержала победу над паранойей и странными признаками клаустрофобии, которые в прошлом уничтожили так много возможностей счастья. Сразу, после того как они поели, Джоанне представился случай еще раз испытать свою заново обретенную силу. Она и Алекс прошли в гостиную, сели на диван и начали просматривать дело Шелгрин, занимавшее обе половинки большого чемодана. Оно, как сказал Алекс, содержало истинную историю первых двух десятилетий ее жизни. Досье состояло из толстых подшивок рапортов детективов, заключенных в серо-зеленые папки Боннер Секьюрити Корпорейшн — компании Алекса, сотен записей опросов потенциальных свидетелей, а также друзей и родственников Лизы Шелгрин, плюс копии бланков протоколов полиции Ямайки и другие официальные документы. В общем, где-то пять или шесть тысяч страниц, многие из которых пожелтели, некоторые из них были отпечатаны на ксероксе, а некоторые были исписанными страничками записных книжек. Вид всех этих свидетельств отрицательно повлиял на Джоанну, когда она поняла, что это могло означать. Первый раз за этот день она почувствовала опасность. Знакомая мелодия паранойи зазвучала как отдаленная, зловещая музыка в ее душе. И постепенно эта музыка становилась все громче.

Более всего, из того что было в чемодане, Джоанну тревожили фотографии. Вот Лиза Шелгрин в джинсах и футболке стоит перед открытым "Кадиллаком", улыбающаяся и махающая рукой перед объективом. Вот Лиза Шелгрин в бикини позирует, поставив ногу на огромное пальмовое дерево. Вот она крупным планом — только ее лицо. Всего дюжина фотографий. Несколько таких, где Лиза позирует, но Джоанне ничего не говорят люди, случайно оказавшиеся рядом на снимках. Однако сама девушка — светловолосая, с хорошо сложенной гибкой фигурой — была так же хорошо знакома, как отражение в зеркале. Джоанна долго и с недоверием рассматривала лицо пропавшей женщины. Она задрожала, как будто в затылок ей ударило холодное дыхание, и, в конце концов, встала и достала несколько своих фотографий. Они были сделаны в первый год, когда она только приехала в Японию и работала в Иокогаме. Джоанна разложила их на чайном столике вместе с фотографиями из досье. Когда она изучала их сходство, в ней зашевелился бесформенный страх.

— Правда, замечательное сходство? — спросил Алекс.

— Абсолютное.

— Теперь вы понимаете, почему я был так уверен с того самого момента, как только увидел вас?

Симптомы клаустрофобии вырвались из глубин ее подсознания. Внезапно воздух стал слишком густым, чтобы им можно было дышать. Комната стала теплой. Горячей. Раскаленной добела. Казалось, стены стали пульсировать, как живые мембраны, а потолок стал опускаться вниз, неизбежно вниз, медленно вниз прямо на нее. Джоанна понимала, что все это было лишь в ее воображении, тем не менее она до ужаса испугалась, что будет раздавлена насмерть.

— Джоанна, что-то случилось?

Джоанну била крупная дрожь.

Где-то внутри ее раздался жуткий голос:

— Скажи этому ублюдку, чтобы сложил свои вонючие картинки и эти треклятые бумаги! Скажи ему, пусть выметается ко всем чертям отсюда! Скажи ему. Сделай это. Сейчас же! Он не должен узнать правду. Никому нельзя знать о тебе. Освободись от него. Быстро!

— Джоанна?

— Стены снова сдвигаются, — произнесла она шепотом, наполненным страхом.

— Стены? — Алекс в недоумении огляделся вокруг.

Для Джоанны комната теперь, казалось, стала в одну треть прежнего размера.

Воздух был горячим и сухим. Он обжигал ее легкие. Губы пересохли.

— И потолок, — сказала она, — движется вниз.

Джоанна покрылась потом. Таящая от жары. Как будто она была сделана из воска.

— Вы это правда видите? — спросил Алекс.

— Да.

Джоанна напряженно глядела на стены, желая, чтобы они опять вернулись на свое место. Она твердо решила, что на этот раз не допустит, чтобы страх погубил все то лучшее, что у нее есть. — У вас галлюцинации, — сказал Алекс.

— Я знаю, — торопясь, Джоанна рассказала ему о сильной клаустрофобии и паранойе, которые захватывали ее всякий раз, когда кто-нибудь начинал слишком сильно интересоваться ее прошлым или когда у нее возникало более или менее сильное чувство к мужчине.

— Марико предупреждала меня, что вы можете быть резкой, даже жестокой. Но она не объяснила почему. Она не говорила, что вы страдаете.

— Она не знает о приступах клаустрофобии, — сказала Джоанна. — Я никогда и никому не говорила об этом и о паранойе тоже. Временами я думаю, что весь этот проклятый свет против меня, что все это хитро сделанная бутафория, грандиозный обман. И когда я начинаю так думать, мне хочется убежать и спрятаться, затеряться где-нибудь вдали от цивилизации, где никто не увидит меня, не найдет и не причинит мне вреда. — Она говорила быстро, частично оттого что боялась, что ей не хватит мужества рассказать ему все это, а частично потому, что надеялась, что разговор отвлечет ее от надвигающихся стен и потолка. — Я думаю, что никогда и никому не говорила об этом потому... ну, потому что всегда боялась — люди подумают, что я безумная. Но я не сумасшедшая. Если бы я действительно была такой, то не понимала бы, что временами я становлюсь параноиком. Если бы я была безумной, то воспринимала бы паранойю как совершенно нормальное душевное состояние. А разве я такая? Ведь нет же!