Питер Джеймс - Одержимый

Томас не понимал до конца, что такое принцесса.

– Да.

– Тогда тебе нужно быть хорошим очень долгое время. Принцессы ни за что не придут на встречу с плохим мальчиком. Ты не смотришь на фотографию. Она тебе точно нравится?

Томас посмотрел на фотографию и кивнул.

– Принцесса очень расстроилась, когда я оставила свою карьеру для того, чтобы родить тебя, Том-Том, – ведь это означало, что она больше не увидит новых фильмов с моим участием. Она спрашивала меня, ценишь ли ты эту жертву, и я сказала ей, что ты чудесный сын и очень ценишь это. Я была права, когда ответила так, Том-Том, разве нет?

Он кивнул.

– Ты ведь ценишь это, да, Том-Том?

Почти шепот:

– Да.

Глория Ламарк взяла фотографию, повернула ее к себе и всмотрелась в нее.

– Это было семь лет назад. Я до сих пор так же красива? – В ее голосе была почти тоска.

Зрелище печали на лице матери заставило Томаса позабыть о своем разочаровании. Он не выносил, когда его матери было грустно.

– Ты сейчас еще красивее, – сказал он.

Она протянула к нему руку, пахнущую хвоей. Он взял ее своими маленькими ручками и поцеловал.

– Я рада, что тебе понравился подарок, – сказала мать. И улыбнулась.

Томас улыбнулся в ответ и сжал ее руку. Он был счастлив.

Наконец-то успокоился. Пыль на фотографии. Томас вытер ее тряпкой и отступил назад. Его мать разговаривает с принцессой Маргарет. Старая фотография. Одна из десятков, развешанных по стенам его комнаты. Он долго не смотрел на нее.

Долго? Сколько?

Где ее сняли? По какому случаю?

Память опять подводила его. Кто-то будто наудачу вырывал из нее страницы. Бесполезная чепуха никогда не забывалась: он с фотографической точностью мог вспомнить электронные схемы плат всех бывших у него компьютеров, каждую микросхему, переключатель, проводок, гайку, винт, спайку. Полностью бесполезные знания. А необходимые вещи исчезали. Такие, например, как этот репортер, Джастин Флауэринг, который был его гостем, который нуждался в его гостеприимстве, его внимании, его заботе. Он забыл о нем вчера и не принес ему еды и воды.

Одну стену комнаты полностью, от пола до потолка, занимали полки с научными и медицинскими книгами и книгами по технике. На трех остальных стенах не было ничего, кроме фотографий матери.

На столе стоял мощный микроскоп и набор заключенных в стекло образцов клеток животных и человека. Ему нравилось изучать невидимое глазу. Возможно, когда-нибудь он предпримет какое-нибудь биологическое исследование. Он не слишком уважал Дарвина и предпочитал ему своего тезку, Карла Ламарка. Когда-нибудь он всерьез этим займется. Ему нравился процесс исследования. Часы, дни, месяцы, годы наблюдений, экспериментов, терпения.

Процесс исследования символизировал собой порядок.

Внизу, в кухне, звякнул звонок микроволновой печи.

Томас подошел к окну – высокий и уверенный в себе, хозяин этого дома – и выглянул из-за занавесок, которые никогда не открывал, чтобы в комнату не проникли молекулы дерьма и мочи, которые сбрасывают с самолетов. Рассвет размывал темноту. Он слышал, как по улице проехало такси, видел сквозь перила галереи его габаритные фонари.

Воскресенье.

У тебя сегодня выходной, доктор Теннент? Ты отдыхаешь? Трахаешь свою мокрохвостку?

Его внимание привлекла еще одна фотография матери – самая любимая. Мать лежала на диване в неглиже, сквозь которое ясно видна была ее грудь. В одной руке она держала бокал шампанского, в другой – сигарету, вставленную в длинный мундштук. Она смеялась.

Он попытался вспомнить, когда они последний раз смеялись вместе, но эта страница была вырвана.

Губы высохли. Нужно выпить воды или еще чего-нибудь. Интересно, у матери в могиле тоже сухо?

Он спустился в кухню и вынул из печи пиццу «Сан-Марко» с копченной в дыму ветчиной и грибами. Он подозрительно оглядел красные помидорные ломтики, разлегшиеся на тающем сыре. Они были похожи на помидорную кожуру, которую он когда-то видел в собственной рвоте.

Он понюхал их. Они ничем таким не пахли. Он уже давно ничего не ел и не пил. За двенадцать часов до начала своего дежурства у дома Майкла Теннента он отказался от воды и пищи, чтобы не прерывать наблюдение и не бегать по нужде.

«Ничего не есть». Такие таблички иногда висели на кроватях больных в палате. Он помнил это еще с тех времен, когда был студентом. Однажды он повесил такую табличку на кровать одного ворчливого старика и не снимал ее пять дней. Никто ничего не сказал.

В кухне висели электрические часы, с четким щелчком отсчитывающие секунды. Жужжали холодильник и морозильный шкаф. Из-за этого шума ему казалось, что в голове у него устроили гнездо шершни. Одна длинная неоновая лампа перегорела, ее нужно было заменить. И надо было разгрузить посудомоечную машину – он не помнил, когда ее запустил, но на панели управления мигал огонек, свидетельствующий об окончании моечного цикла. В раковине и сушилках для посуды были сложены грязные тарелки. Он не помнил, когда они успели накопиться, – еще одна вырванная страница.

Он разрезал пиццу на четыре части, положил один кусок на пластиковый поднос, поставил туда же кувшин с водой и спустился с подносом в подвал. Включив свет в тренажерном зале, прошел через него в сауну. Открыл дверь. Его встретил порыв горячего воздуха, пропитанного запахом экскрементов. Джастин Флауэринг, в том же костюме и вызывающем галстуке, в каком был на похоронах его матери, лежал в том же положении, привязанный к стене. Только галстук его теперь был весь в засохшей крови, а кистей рук не было вовсе.

Глаза его были закрыты, лицо вытянулось, кожа приобрела восковой оттенок, волосы свалялись. Он сильно потерял в весе.

– Джастин, я принес тебе пиццу с копченой ветчиной и воды.

Никакого ответа.

Томас положил поднос, мельком оглядел почерневшую, прижженную культю, затем сравнил ее с другой культей. Обе заживали хорошо, и он был рад этому. Никакого признака гангрены.

– Заживает, Джастин, – сказал он, потом пощупал пульс. Слабый. Кожа липкая.

Он распрямился, размышляя, не поставить ли репортеру капельницу с солевым раствором, чтобы вдохнуть в него жизнь. Может быть, принимая во внимание все, чему он научился здесь, он станет хорошим репортером.

Но он отвлекал Томаса от главного. Томас напомнил себе об этом. Джастин Флауэринг отвлекал его от главного. Он не мог позволить себе, чтобы сердце диктовало ему свою волю.

Я бы хотел, чтобы тебе было лучше, Джастин, но это невозможно. Возникает слишком много сложностей. Мне придется тебя отпустить. Мне жаль.

Он поднялся по лестнице, прошел в свою комнату, вынул из ящика стола шприц, затем спустился в кухню и вынул из холодильника пузырек с кураре. Для него не представляло сложности достать что угодно из медицинских препаратов. Он распечатывал бланки рецептов, скопированных с бланков его личного врача, на компьютере, затем заполнял их от руки. Легче легкого.