Джейк Арнотт - Подснежник

– Ну, ну, – говорит он и треплет меня по плечу. – Вот и все. Теперь все позади.

Но я все плачу и никак не могу остановиться. Гарри бросает кочергу на подставку, выключает горелку и снова поворачивается ко мне. Тони отпускает мои волосы, и Гарри по-отечески приглаживает их пятерней.

– Ну, будет, будет, – говорит он негромко. – Я не сержусь. Теперь ты можешь все мне рассказать.

И я рассказываю. Я рассказываю все. Я пытаюсь рассказать все сразу, но он останавливает меня и заставляет начать с самого начала. Время от времени Гарри задает уточняющие вопросы, и постепенно правда выплывает наружу. Вся правда.

Тони отвязывает меня от стула, и Гарри наливает мне еще виски. На этот раз спиртное обжигает мой начинающий распухать язык, и я, поперхнувшись, выплевываю почти весь скотч на себя.

– Я скажу тебе, что будет дальше, – говорит Гарри, словно прочтя мои мысли. – Ты свободен и можешь идти. Мы с тобой квиты. Только не надо никому ни о чем рассказывать. Теперь-то ты знаешь, что может случиться, если ты станешь болтать языком.

Вот и все. Я никогда больше не видел Гарри, и только годы спустя, когда начался этот процесс, сделавший его знаменитым или, вернее, печально знаменитым, я услышал о нем снова. Когда я уходил из гаража, Гарри отсчитал мне несколько банкнот – что-то около пятидесяти фунтов. Казалось, он сделал это только для того, чтобы напомнить мне, что я – его должник. Домой я вернулся на такси. На следующий день у меня на языке выступило несколько небольших белых пузырьков, которые мешали мне говорить. Впрочем, никакого желания говорить у меня не было.

2 ноября, понедельник

Иду в палату лордов, на церемонию официального представления. Впереди шагает «Черный жезл» – его эбеновая трость увенчана вставшим на дыбы золотым львом. Герольдмейстер с орденом Подвязки торжественно несет патент, которым мне жалован титул лорда Тереби Харктуэлл-Приморского. В сопровождении двух пэров я подхожу к «мешку с шерстью»… [5] Мешок с шерстью – набитая шерстью красная подушка, на которой сидит лорд-канцлер в палате лордов.

Мне всегда нравились эти допотопные ритуалы, к тому же, откровенно говоря, ничего лучшего со мной еще не случалось. Тедди Тереби будет заседать в верхней палате! Среди светских лордов и духовных владык! На мне, разумеется, все, что необходимо: накидка из меха горностая, бриджи до колен, туфли с серебряными пряжками и шелковые чулки. Пытаюсь двигаться сообразно случаю. Шагаю широко, но не быстро, с достоинством. Правда, очень трудно не шататься.

Церемония официального представления очень торжественная и вместе с тем – смешная. Абсурдный, дурацкий, но на удивление красивый ритуал. Он успокаивает, вселяет уверенность. Мне он очень нравится. Возможно, причиной тому – воспитание в духе Высокой церкви: [6] Высокая церковь – направление в англиканской церкви, тяготеющее к католицизму; сохраняет обрядность, утверждает авторитет духовенства, придает большое значение церковным таинствам и проч. когда-то давно я воспринимал все, что мне говорилось, с излишней серьезностью. Как бы то ни было, период, когда я учился в Оксфорде, прошел под знаменем англо-католицизма, и, наверное, это заметно до сих пор. Во всяком случае, участие в разного рода церемониях и обрядах неизменно на меня действует. Я начинаю ощущать какие-то сигналы и движения души, которые кажутся мне… правильными, что ли. Ритуалы вообще великая вещь. Как еще можно сообщить окружающим о своих намерениях, не говоря ничего вслух и не привлекая к себе ненужного внимания? А я всегда был скрытен и не любил привлекать внимание.

Так, теперь нужно вручить патент и повестку лорд-канцлеру. Расписаться в Пергаменте верности, [7] «Пергамент верности» – книга, расписываясь в которой новый член палаты лордов подтверждает, что признает британского монарха номинальным главой англиканской церкви. принять Присягу, поцеловать Библию. Каждое из этих действий поражает возвышенностью и какой-то необычайной нравственной чистотой. Вместе с тем каждая из этих небольших формальностей представляет собой своего рода побег от грубой и приземленной повседневности.

Я снова чувствую себя новичком. Совсем как много лет назад, в 1924 году, когда я впервые заседал в парламенте в палате общин. Тогда тоже было официальное представление, хотя никакого особого наряда протоколом предусмотрено не было. Помню я и другие традиционные ритуалы – не менее важные, хотя и несколько менее формальные. Например, когда Чипс Ченнон повел меня показывать туалетные комнаты для членов парламента. «Самые важные помещения во всем здании!» – сообщил он с наигранной серьезностью, но, как он ни старался, в его не выражавших ничего, кроме тупой серьезности, глазах не промелькнуло ни малейшей искорки.

Это было сорок лет назад. С тех пор мне, пожалуй, удалось добиться кое-какого успеха. Другое дело, что мой политический и государственный потенциал так и остался не реализованным. Начало было весьма многообещающим, но потом – в тридцатых – случился этот глупый скандал. Я не сообщил об участии в нескольких бизнес-проектах. Ввел в заблуждение палату. В итоге мне пришлось подать в отставку с поста члена кабинета, и больше я назначений в правительство не получал. Вместо этого я превратился в одного из «заднескамеечников» [8] «Заднескамеечник» – рядовой член парламента (задние скамьи в палате общин предназначены для рядовых парламентариев). – быть может, не такого заурядного, как большинство, но все же… Признаться по совести, я рад, что теперь это осталось в прошлом. Столько лет потрачено, а что я получил в награду за службу? Какое-то жалкое пожизненное пэрство!.. Да меня просто вышибли, хотя и с повышением! Какой-то остряк даже сказал по этому поводу – дескать, только правильно, что, – учитывая мою репутацию, – я получил пэрство согласно представленному сэром Алеком списку награждаемых по случаю роспуска парламента. [9] Список, представляемый монарху премьер-министром уходящего в отставку правительства; награждаются политические деятели, бизнесмены, деятели искусства за политические и другие заслуги. Как бы там ни было, теперь я чертов лорд. Можно немного и поважничать.

После церемонии представления встретил в вестибюле Тома Драйберга. Он поздравил меня. В его голосе звучала неподдельная теплота – в этом не может быть никаких сомнений. Лично я всегда симпатизировал старине Тому как соседу по поперечной скамье. [10] Поперечная скамья – скамья в палате общин и в палате лордов для членов парламента, не принадлежащих к какой-либо парламентской фракции; расположена перпендикулярно к скамьям правящей партии и оппозиции. Самое бескорыстное братское или, если можно так выразиться, сестринское чувство. Ничего плотского, разумеется. Просто общие интересы, взгляды. Он, конечно, тоже воспитан в духе Высокой церкви. Кроме того, мы оба немного склонны к крайностям. Том, будучи социалистом, порой заходит слишком далеко: иногда мне кажется, что орально-генитальный контакт представляется ему самым удачным проявлением демократии. Одно из его убеждений, о котором он как-то обмолвился, заключается в том, что процесс старения можно существенно замедлить, если глотать сперму молодых здоровых партнеров. Похоже, он говорил совершенно серьезно! Я ответил, что это, вероятно, крайний предел, до которого он способен дойти в деле преобразования собственной природы. Нет, я не имею ничего против подобного способа омоложения, особенно если он содействует процессу сближения с массами, однако, отправляя свой почетный член в поездку по избирательному округу, предпочитаю сохранять достойную позу и осанку. В медицине это называется, кажется, взаимной мастурбацией. Я, впрочем, терпеть не могу эти современные термины. В них слишком много бесстыдной откровенности, тогда как я предпочитаю слегка завуалированные определения, от которых исходит восхитительный аромат греха. В частности, для того, что нравится мне больше всего, существует превосходное старинное выражение – «фехтование».