Джон Бердетт - Бангкок-8

Песня, разумеется, «Черный дрозд», какая же еще? Немного старомодная, но полная грусти. Я никогда ее раньше не слышал. И совершенно не представлял, что Фатима способна петь женским голосом. Джонс наслаждалась выражением растерянности на моем лице.

— Недурна. Конечно, не профессионалка, и джаз за пределами США разочаровывает. Но, признаюсь, недурна.

Я понял, что от Джонс ускользают некоторые особенности голоса Фатимы. Назовем их сердечностью.

Нет, это не просто сердечность. Слова шли словно из самого сердца, когда оно разрывается на кусочки и эти кусочки растворяются во всепоглощающей тоске Вселенной.

Способность услышать это — единственная привилегия тех, кто лишился всего на свете.

— Согласен, — ответил я и пригубил «Маргариту». — Конечно, не то что в Штатах, но недурна.

— А теперь посмотрите налево. Только не поворачивайте голову.

— Я их уже заметил.

Там сидели Уоррен и, к большому удовольствию Джонс (если судить по выражению ее лица), Викорн. Третьего, щегольски одетого коротышку тайца, она не знала, и я сказал, кто он. Это был доктор Суричай. Все трое внимательно слушали Фатиму и не собирались оборачиваться, но дива на сцене в длинном красном шелковом платье и с бусами из крупного жемчуга посмотрела в нашу сторону. Наши глаза на мгновение встретились, и она сбилась с такта. Очень непрофессиональна. Фатима тут же поправилась, и оркестр скрыл ее ошибку, но грустная тень успела подернуть ее глаза. В следующую секунду она придумала новый трюк: слегка склонила голову набок и, не сводя с меня глаз, пропела:

— Мне пора, — сказал я, как девчонка, которая опоздала к сроку домой. И, вытянув шею и кашлянув, постарался скрыть единственный вырвавшийся из груди всхлип. Мы дождались, пока Фатима закончит песню, и под аплодисменты незаметно ушли.

— Как только Кеннеди принял решение направить военных советников в Лаос, ЦРУ осознало, что перед ним встали серьезные проблемы, — объясняла Джонс на заднем сиденье машины. — Кстати, именно ЦРУ вело там войну от начала и до конца. Проблема заключалась в опиуме. Пока Индокитаем правили французы, это их не трогало. Они считали подконтрольные территории государственной монополией со складами во Вьентьяне и Сайгоне. Когда в войну ввязались американцы, возникла естественная реакция: больше никакого опиума. Мы, как обычно, пытались снова изобрести колесо. Благородного намерения хватило минут на десять, не больше, и вот почему. Лаосская армия обладает одной специфической особенностью: она никогда, нигде и ни с кем не сражается — тем более с северовьетнамскими регулярными частями, которых боится как огня. Воевали одни только гмонги — обитающее на севере горное туземное племя. Лаотяне сильно бы обрадовались, если бы их всех перебили хошиминовцы. Американцы — решительный народ, любят драться сами и ценят тех, кто умеет это делать. Поэтому гмонги стали любимыми дрессированными зверушками ЦРУ, но их единственный недостаток заключался в том, что они не представляют своей жизни без опиума. Французы могли бы нам все это объяснить, если бы мы их спросили. Но мы не спрашивали — как же, мы ведь американцы! А ответ мог быть только таким: надо помочь гмонгам продавать опиум. Страшные лицемеры, как все тайные мстители, мы не хотели марать руки. ЦРУ стремилось свести к минимуму свое участие и привлекало тех, от кого впоследствии могло откреститься. В то время ваш полковник был еще ребенком, но он быстро усвоил урок. Поскольку он родом из Удом-Тани, то свободно говорит по-лаосски. И, пройдя практику в качестве бригадира «шестерок», получил работу по сбыту урожая. Общаться с гмонгами — все равно что иметь дело с каменным веком. Их понятия о коммерции сводятся к обмену жен на свиней. Викорн неплохо освоился в горах, но даже у него не хватило смекалки, чтобы вести дела с китайцами. Именно китайцы, а конкретно чиу-чоу, выходцы из Шаньтоу, продавали товар, когда тот попадал в города. Как же иначе? Они лучшие торгаши на свете — и сегодня, и, наверное, всю последнюю тысячу лет. Чиу-чоу заправляют этой страной и, черт побери, всем Индокитаем. ЦРУ не желало впутываться в такие дела. Но требовалось устроить так, чтобы гмонгов не слишком обманывали. Нужен был человек, который сумел бы общаться с китайцами на равных.

— Уоррен.

— Сильвестр Уоррен родился в Бостоне в семье актеров. Обычные алкоголики со склонностью к нарциссизму, его родители рано опустились и нашли единственный способ воспитывать сына — нанять за бесценок китаянку. Девушка была из народности чиу-чоу из города Шаньтоу и едва говорила по-английски. Когда отец и мать окончательно ослабели, всю заботу о доме взяла на себя китаянка. И об образовании мальчика тоже, которое имело сильный китайский налет. Чтобы выжить, Сильвестру пришлось изучить язык, и это покорило приезжих из Шаньтоу, которые искали надежные способы вложения денег в Бостоне и особенно в Нью-Йорке. Он всю жизнь был связан с этими людьми. Китайцы заплатили за его диплом, дали образование в области камневедения, вывели в бизнес и ссуживали в долг столько денег, сколько ему требовалось. Но за это он принадлежал им душой и телом. Когда ЦРУ вышло на него, он уже занимался торговлей нефритом — импортировал камни в Штаты, имел свой магазин в Манхэттене. Управление не слишком волновало возможное столкновение интересов. Согласно бумагам, он являлся образцовым брокером по продаже опиума гмонгов, когда тот попадал в Сайгон и Вьентьян. И если честно, не слишком навредил горному племени — платил им половину достойной цены. И в то же время занимался тем же, чем Викорн, — устанавливал связи в Управлении. Это делалось на случай, если бы в будущем пришлось обращаться за помощью к ЦРУ или, что вполне вероятно, если бы оно вздумало его кинуть. Он собирал свидетельства того, как это самое ЦРУ, помогая гмонгам продавать товар, раздувало героиновую эпидемию на улицах Нью-Йорка в шестидесятых и семидесятых годах. Полагаю, они с Викорном встречались не чаще раза в месяц, но много говорили по рации. Полковник не знает английского, и Уоррен, обладающий способностью выучить за месяц любой язык, овладел тайским. Викорн восхищался им всю свою сознательную жизнь: американец делал то же, что и он, но лучше и в большем масштабе. И, как и пристало янки, за гораздо большие деньги. Если Викорн наживал на опиуме миллион, Уоррен — целых десять. Но, что важнее, он обладал связями на самом верху — и в Управлении, и в Бюро. Ведь вы же понимаете, что его влияние определяет не только богатство?