Режи Дескотт - Обскура

Часы на его столе показывали семь. Жан зевнул. Пора было идти домой, тем более что Сибилла наверняка расстаралась с ужином, чтобы не ударить лицом в грязь перед сегодняшним гостем: Жан внезапно вспомнил, что к ним собирается прийти Жерар, и мысль о хлопотах подруги его позабавила. Взгляд его остановился на пальто и котелке, висевших на вешалке. Сколько он заработал сегодня? Настал момент подвести ежедневный баланс. Хотя обычно больше всего было признательных взглядов, так как большинство пациентов не умели толком выразить благодарность на словах. У двоих из сегодняшних посетителей он сам решил не требовать денег за консультацию — и потерял так двадцать франков. Сибилла, для которой он не делал тайны из подобных случаев, относилась к нему с пониманием, и это была большая удача, потому что жены многих его коллег не терпели ни малейших уступок такого рода.

Жан погрузился в подсчеты, как вдруг в дверь снова постучали. Удивившись, он встал из-за стола и открыл дверь.

— Доктор Корбель?

Он слегка приподнял брови.

— Я вас не побеспокоила? — прощебетала стоявшая на пороге женщина, прежде чем он успел произнести хоть слово. — Я подумала было, что у вас пациент…

Первым, что поразило Жана в ее облике, был взгляд, бесстыдный и насмешливый, устремленный прямо на него. Вторым была странная поспешность, с которой она произнесла несколько этих слов: любопытная смесь торопливости и самоуверенности. И наконец, секундой позже он заметил еще одну особенность, которая по-настоящему его взволновала: у этой женщины было некоторое сходство с Сибиллой — знакомые очертания силуэта, открытый взгляд и та слегка чрезмерная живость в движениях, об обладательнице которой говорят «живая как ртуть».

— Дверь в приемную не была закрыта? — с удивлением сказал Жан. — Должно быть, я забыл ее запереть… Я действительно не хотел, чтобы мне мешали.

Жан уже собирался уходить, но не в его обычаях было отказывать пациенту — хотя женщине, судя по ее виду, ничего смертельного не угрожало. К тому же ее тон и манеры были решительными, не допускающими никаких возражений. Не то чтобы повелительными — нет, скорее она держалась так вынужденно, из-за какой-то необходимости, и это заинтриговало Жана.

— Вы собираетесь запереться вместе со мной, доктор? — услышал он, когда, пройдя через маленькую приемную, запер внешнюю дверь на задвижку.

На сей раз в тоне незнакомки прозвучала едва скрытая провокация. Жан пропустил женщину в кабинет, вошел следом и закрыл за собой дверь, слегка нахмурившись, чтобы развеять игривое настроение незнакомки, совсем не подходящее для врачебной консультации. Она, не отрываясь, наблюдала, как он подходит к столу, огибает его и садится на свое место.

— Присаживайтесь, прошу вас, — сказал Жан, посмотрев на посетительницу.

— Должна вам сказать, доктор, что слышала о вас много хорошего, — сказала женщина, последовав его приглашению.

— Вот как? От кого же?

— От многих своих подруг.

Он взглянул на нее более внимательно, догадываясь, какие «подруги» имеются в виду. У женщины был прямоугольный лоб, темно-каштановые волосы, которым с помощью краски был придан оттенок красного дерева, квадратные плечи, высокая грудь, прямой нос с продолговатыми ноздрями, улыбающийся рот и очень необычные глаза — желто-карие? желто-зеленые? — которые выдержали его взгляд с ироничным спокойствием. В ней заметно было лишь слегка завуалированное бесстыдство, сразу напоминающее о манере публичных женщин, которых среди пациентов Жана было немало: этой частью своей клиентуры Жан был обязан не слишком давнему периоду стажировки у профессора Альфреда Фурнье в больнице Сен-Луи. Туда подобные незнакомке особы приходили на прием целыми группами, по восемь — десять человек. Эти визиты, проходившие всегда по одному и тому же сценарию, напоминали какой-то немой спектакль, режиссером которого был сам мэтр Фурнье — почтенный старец в темной бархатной шапочке, слова которого студенты, интерны и экстерны воспринимали как откровение.

Это была хорошая школа, и полученный в ней опыт послужил отличным подкреплением его теоретическим познаниям.

Несмотря на юный возраст, Жан Корбель постиг ужасно предсказуемую сущность человеческой натуры — хотя это никогда не мешало ему сострадать человеческим горестям. А работа в больнице Сен-Луи смягчила бы и более жесткое сердце. Со временем он привык удерживаться от невольных гримас отвращения и сохранял полную внешнюю невозмутимость, когда пациент демонстрировал сифилитические язвы на половых органах и других частях тела, иногда во рту, не говоря о тех случаях, когда они уже разъедали лицо. Но иногда разрушения, нанесенные болезнью, были столь обширными, а страдания людей — столь жестокими, что он не мог сдержать непроизвольную дрожь, охватывающую его с головы до ног.

Поэтому сейчас, уже немало насмотревшись на суровую изнанку жизни — на страдания людей, умирающих в своих каморках от туберкулеза или корчащихся от боли, когда многочисленные язвы поедали их тело заживо, и сознавая, что в подобных случаях нельзя помочь ничем, кроме сострадания, — сейчас Жан Корбель относился более терпимо к профессиональному бесстыдству пациенток, хотя сразу распознавал его природу — он понимал, что в данном случае оно играет ту же роль, что у «приличных» людей — простая любезность.

— Вы, случайно, не уснули, доктор?

Он поднял голову с невольной улыбкой — настолько эта бесцеремонность была непохожа на скованность и застенчивость большинства заходивших в его кабинет пациентов.

— Простите.

— О, это вы меня простите! Мне показалось, вы собирались уходить?

Она смотрела на него с прежней иронией во взгляде. Они как будто поменялись ролями, и теперь пациентом стал он. Жан вспомнил, что похожий взгляд был у Сибиллы, когда он побежал за ней после ее не вполне удачного «выступления» в клинике Шарко и она не могла не заметить, что он ею увлечен. Однако он вовсе не собирался увлекаться этой женщиной… Неужели о его мыслях так легко догадаться по выражению лица?..

— Располагайтесь для осмотра, — сказал он, чтобы вернуться в привычные рамки общения с пациентами. — Да, кстати… Я даже не спросил вашего имени.

— Марселина Ферро… Вот сюда? — спросила она, указывая на смотровое кресло.

Жан кивнул, приготовил хирургическое зеркало и направился к фаянсовой раковине в углу кабинета, чтобы вымыть руки.

— Сколько вам лет?

— Двадцать восемь.

Она села в кресло, закинула ноги на специальные полукруглые скобы, подняла верхнюю и нижнюю юбку и стала терпеливо ждать, напевая вполголоса. Жан узнал мелодию и вспомнил название песенки — «На ступеньках дворца». Голос у женщины был приятным, чистым, с легкой обворожительной хрипотцой, которая вполне подходила к ее облику, но в то же время в нем звучала какая-то наивность, словно у совсем юной девушки. Марселина Ферро пела: