Нацуо Кирино - Гротеск

Иногда, вернувшись с работы, отец начинал доставать меня вопросами. Верный признак, что он не в духе, надо быть настороже. Но в такие минуты во мне, как назло, просыпался дух противоречия, меня так и подмывало с ним схлестнуться, и я останавливалась на самой грани.

В тот раз получилось так:

— Я смотрю, ты похудела. Может, не ешь ничего? А зачем тогда с собой берешь?

Вот так вот припечатывал. Для начала. Был уверен на все сто: раз мы кормимся за его счет — значит, обязаны съедать все до последней крошки. И никак иначе. Соврать мне ничего не стоило. Не поднимая головы от комиксов, которые взяла у подруги, и хихикая в душе, я ответила:

— Я все съедаю.

— Дай сюда и смотри на меня. — Отец сердито вырвал книжку у меня из рук. — Ответишь — тогда получишь.

— Но это же не моя. Мне ее вернуть надо.

Не обращая внимания на мои протесты, он быстро пролистал страницы. Лицо его скривилось: какая ерунда! Несмотря на свое невежество и недалекость, он с пренебрежением относился к комиксам и телевизору, говорил, что они делают из людей дураков. Его голос дрожал от ярости:

— Тебе не кажется, что читать такие вещи стыдно?

— Ничего мне не кажется. Отдай!

Оттолкнув мою руку, отец разорвал книжку и швырнул в мусорное ведро. Как только мы сцепились, сидевшая тут же перед телевизором сестра сразу юркнула к себе в комнату. Здорово ориентировалась, чуть что — и ее нет. Хотя на первый взгляд не скажешь.

— Что теперь делать с книжкой?! Она же денег стоит, придется отдавать! — набросилась я на отца, показывая на ведро, куда полетела книжка.

— Подружке твоей тоже нечего читать эту чушь, — отрезал он. — Я позвоню ее родителям и все объясню. Ничего отдавать не придется.

С вопросов детского питания разговор незаметно перешел на комиксы. А проблему с подружкиной книжкой пришлось решать матери. Услышав от меня, что произошло, она побледнела и кинулась в книжный магазин. Купила новую книжку и вручила мне: «Вот! Скажи, потеряла и купила взамен». То есть отец тянул в свою сторону, мать — в свою, а я всегда попадала между молотом и наковальней. Сумасшедший дом! Я до сих пор вспоминаю, с каким робким, забитым видом ходила мать, и мне становится неприятно.

Когда отец и мать принимались спорить, мне хотелось куда-нибудь спрятаться или убежать подальше. Зато Юрико совершенно спокойно продолжала смотреть телевизор. Во время нашей с отцом ссоры она тихонько удалилась, а конфликты между родителями ее почему-то совсем не трогали. Неужели она и впрямь была настолько тупа и безразлична? Или это наша ссора так на нее подействовала?

Спорили в основном о семейном бюджете. В доме деньгами распоряжался отец. Каждый день выдавал что-то матери, и она покупала все, что надо, к столу. Как я уже говорила, отец доставал нас своей скупостью, влезал в такие мелочи, на которые никто не обращал внимания.

Открывал, например, холодильник и, держа в руке чеки из супермаркета, проверял его содержимое.

— Ты же вчера покупала шпинат. Зачем еще? — пытал он мать.

— Распродажа была. Обычно он сто тридцать восемь иен, а сегодня за девяносто восемь отдавали.

— На сорок иен дешевле… Все равно не надо было покупать. Доели бы вчерашний.

— А ты знаешь, как он уваривается?

— Знаю.

— Вот ведь сколько останется. — Мать показала пригоршню.

— Ничего подобного. Вот сколько. — Отец показал, насколько больше получится шпината.

— Откуда ты знаешь? Ты же не стоишь у плиты! Вот сколько получится. Всего ничего. Разделишь на четверых, и все. На следующий день ничего не останется. Поэтому нужно еще. Сварю с соевым соусом — за раз все съедите. Можно еще добавить моркови, потушить с мясом. Вкусно получится. Но мы это не едим. Знаешь, чего мне стоило приспособиться к твоему вкусу? Все-таки у нас дома по-другому было…

Ля-ля-ля… До бесконечности. Была бы мать поумнее, сказала бы: «Сварю я твой шпинат и заморожу, не беспокойся» — или: «Знаешь, занимайся покупками и готовкой сам». Но, как ни печально, ни на что, кроме слабых оправданий, она была не способна. Отец имел невысокое мнение о том, как она ведет хозяйство. Впрочем, он был недоволен всеми. Мной — потому что я его не слушала. Юрико — потому что она никогда не говорила, что у нее на уме. Отец пребывал в полной уверенности, что он всегда прав, и выходил из себя, если кто-то отваживался поставить это под сомнение. Я его терпеть не могла, сильнее ненавидела только Юрико. Короче, в нашей семье я не любила никого, поэтому детство у меня было одинокое. Тяжелый случай, не так ли? Вот почему у меня не укладывалось в голове, как могла Кадзуэ Сато безоговорочно принимать все, что ей говорил отец. Я не понимала эту папенькину дочку, презирала ее.

В дневнике Юрико написано, что у нас с отцом характеры похожи. Прочитав этот бред, я так разозлилась, что даже мурашки на коже выступили. Ведь на самом-то деле между нами ни малейшего сходства. Во мне нет ни одного его гена. Потому что мой отец — другой человек.

В шестом классе я читала мангу о русской балерине из семьи белоэмигрантов и под впечатлением написала сочинение. О чем? Помню смутно, но попробую восстановить.

Далекая российская земля.

На заснеженной равнине стоит кирпичный дом. Он весь засыпан снегом, со всех сторон теснятся высокие яблони, летом накрывающие его плотным зеленым покрывалом. В доме у печки сидит старушка, перед ней чашка горячего чая, куда она положила ложечку яблочного варенья. Старушка погружена в воспоминания. Она думает о внучке, которая осталась в Японии. Надо написать ей письмо. Старушка подходит к дубовому столу и, лизнув кончик карандаша, пишет:

Здравствуй, Анна! Как поживаешь? Папа уехал в Москву. Выступает там в Большом театре. Вестей от него нет, значит — здоров, можешь не беспокоиться. Па-де-де с ним танцует Павлова — русская красавица, наша гордость. Танцуют «Лебединое озеро», но папа очень хочет, чтобы поставили его балет. Он сочинил балет о Японии, хотя в нем нет ни одной японской мелодии, даже самой простой, вроде «Сакура, сакура», что учат в школе. Замечательная балетная музыка, похоже на Чайковского. Я вышлю фотографии, когда напечатают. Тебе будет интересно.

Скучно, наверное, тебе одной в Японии. Папа страшно жалеет, что оставил тебя в этой семье. Но иначе было нельзя — время такое, люди уезжали. Если бы он этого не сделал, может, тебя и в живых бы не было. Прошу тебя: учись, расти быстрее. Ты красивая девочка, и мама твоя — уральская красавица. Черноволосая. А у папы волосы золотистые. Ты превратишься в яркую, блестящую девушку, и с младшей сестренкой будет все в порядке.

Что-то в этом роде. Вы спросите: «Как же так? Хранишь сочинение Юрико, а свое собственное куда подевала?» Что сказать? Не знаю. Да разве в этом дело! Я передала ощущения, которые были у меня в детстве. Впрочем, мои литературные таланты сейчас уже не имеют никакого значения.