Дэвид Моррелл - Пятая профессия

— Во время последних месяцев Великой Восточно-азиатской войны, — Акира тут же поправился, — которую вы называете Второй мировой, налеты американской авиации и непрерывный артиллерийский огонь повергли большую часть Токио в руины. Погибло более ста тысяч гражданских лиц. Хаос оказался настолько настоящим, а необходимость реконструкции — настолько безотлагательной, что никто и не пытался восстанавливать город в обычном порядке. Главным делом было выживание, а не логическое мышление. Поэтому запутанный лабиринт токийских улиц — наследство послевоенных лет. Вместо традиционной архитектуры стала нормой западная, да другого и быть не могло — все-таки семилетняя американская оккупация оказала громадное влияние на все виды искусства и стороны жизни.

Сэвэдж наблюдал за многолюдными тротуарами. Каждый прохожий был одет по-западному. Ресторанчик, торгующий жареными цыплятами по-кентуккийски, стоял рядом с баром, в котором подавали суси. Вывески, написанные японскими иероглифами, тут же переводились на английский.

Акира стал давать шоферу более детальные указания. Такси завернуло в какую-то улочку, проехало мимо нескольких американизированных магазинов и многоквартирных домов и остановилось возле высокой каменной стены, в центре которой находилась дверь из полированного дерева.

Пока Акира расплачивался, Сэвэдж недоумевал, зачем японец привез их сюда. Он чуть было не взялся за ручку дверцы, но вовремя вспомнил, что во всех японских такси введено замечательное устройство, и стал ждать, когда шофер нажмет на рычаг, открывающий все дверцы машины одновременно. Вежливость соседствовала с эффективностью, Сэвэдж улыбнулся.

Но улыбка его поблекла, когда он вслед за Акирой и Рэйчел вылез из машины. Они вытащили из дистанционно открывшегося багажника свои чемоданы и встали лицом к каменной стене.

Она была раза в два выше Сэвэджа. “Что это за место?” — недоумевал он, едва заметив, что такси уже укатило. Нахмурившись, Сэвэдж взглянул на Рэйчел, которая — тоже в смятении — лишь покачала головой.

Акира подошел к интеркому, вмонтированному в стену возле деревянной двери. Нажал на кнопку. Через некоторое время чей-то слабый голос произнес несколько слов по-японски. Акира ответил. Женщина моментально защебетала: в голосе чувствовались уважение и радость одновременно.

Акира повернулся к Сэвэджу и Рэйчел.

— Отлично. А то я было на мгновение решил, что привез вас в еще одно ложное воспоминание.

— Это и есть самое удивительное место на всем белом свете?

Акира кивнул.

За дверью что-то зашуршало и клацнуло. Дверь распахнулась, и Сэвэдж изумленно уставился на пожилую японку в сандалиях и ослепительно ярком кимоно — это был первый национальный костюм, который ему пришлось здесь увидеть.

На кимоно были вышиты цветы. Материал — гладкий блестящий шелк. Сэвэдж услышал, как у Рэйчел от восхищения перехватило дыхание.

Волосы женщины были убраны в тугой узел, который поддерживал тяжелый бамбуковый гребень. Она поставила к стене мощный деревянный брус, запирающий дверь, и, сложив ладони, поклонилась Акире.

Он ответно кивнул и что-то сказал. Фраза вызвала у женщины улыбку, а Акира, повернувшись к Сэвэджу и Рэйчел, пригласил их войти.

Они прошли в ворота с чувством настороженного удивления.

Японка подняла деревянный брус и вставила его в металлические скобы, поставив засов на место. Сэвэдж был настолько ошеломлен увиденным, что остановился и поставил чемодан на землю.

Вид был поистине волшебным: полная гармония. Каждый предмет был поставлен на свое место так, что не привлекал к себе внимания больше, чем остальные детали картины. Сэвэдж довольно смутно анализировал свои ощущения. Он стоял на тропинке, выложенной белыми гальками-гладышами. Справа и слева золотистый песок был разровнен граблями таким образом, что зубцы оставили на нем волнистые завитушки, обрамляющие вулканические камни, размещенные через приятные глазу промежутки. Камни были различных размеров и форм, каждый — причудливых контуров, со странными, но изумительно подходящими ко всей картине углами, краями и обломками. Справа и слева каменного сада располагались два низкорослых кедра с кустарником. Высокая стена настолько хорошо заглушала исходящие с улицы шумы, что Сэвэдж слышал звук капающей воды. Сумерки сгущали тени.

В конце тропы, имитирующей волнистые следы грабельных зубьев на песке, Сэвэдж увидел одноэтажный дом. Деревянный, четырехугольный, с покрытой черепицей крышей, образующей с каждой стороны навесы. Края крыши были слегка загнуты кверху и напомнили Сэвэджу об изгибающейся тропке и волнистом песке. Каждый угол снизу был подперт столбом, и вся картинка образовывала идеальную геометрическую пропорцию: посредине дверь, а на равном расстоянии до столбов справа и слева — по окну, завешенному бамбуковыми жалюзи, за которыми горело по лампе.

Чистота, гармония, красота, порядок.

— Да, — произнесла Рэйчел и, подняв взор кверху, осмотрела нависающие над стенами бетонные небоскребы. Затем снова взглянула на сад и дом.

— Самое удивительное место на всем белом свете.

— Мне кажется, был такой фильм: “Провал во времени”, — сказал Сэвэдж.

— Да. Японский. Причем, одна моя часть находится в настоящем, а другая…

— В прошлом, — проговорил Акира печально. — За этими стенами прошлое является источником нескончаемого потока проблем. Здесь же — оно успокаивает.

— Но каким образом?.. Где?..

— Этот дом принадлежал моему отцу. Я как-то рассказывал, что после войны он достиг финансового благополучия, переделывая военные самолеты для гражданских нужд. Кучу денег он вложил в эту недвижимость. Было это в пятьдесят втором, а участок находился в пригородах Токио. Но даже тогда земля стоила дорого, и этот клочок был всем, что отец смог себе позволить. Никакой улицы здесь, разумеется, не было, да и домов, что стоят теперь вокруг, тоже. Отец видел будущее, а тосковал по прошлому, по мирной жизни, которую вел мальчиком на ферме перед войной. Поэтому построил дом в старинном стиле и после завершения строительства замкнулся в этих стенах, каждый раз приходя домой после работы и сочиняя сад. Это заняло у него пятнадцать лет кропотливых аранжировок, перестановок, медитаций, изучения. Иногда он часами изучал композицию, затем становился на колени и, подползая, чуть-чуть сдвигал несколько голышей в сторону. Перед смертью отец сказал, что жалеет лишь об одном: о том, что не успел закончить сочинение сада. Я до сих пор над ним работаю.

Рэйчел прикоснулась к его руке.

— Он прекрасен.

— Аригато, — Акира судорожно сглотнул, стараясь подавить нахлынувшие чувства, и, выпрямившись, указал на пожилую японку. — Это Эко. Она была домохозяйкой еще у моего отца.