Роберт Мазелло - Зеркало Медузы

Иногда он размышлял о другой возможности. Не лучше ли было умереть во Флоренции? Он мог бы сейчас покоиться в могиле под сенью базилики делла Сантиссима Аннунциата и пребывать там до второго пришествия. Но можно ли было верить в возвращение Христа? Можно ли было верить вообще во что-то?

Ястреб, сжимая в когтях пищавшую мышь, устроился на ветке дуба и приступил к ночному пиршеству. Таков закон мироздания, подумал Сант-Анджело. Каждое живое существо служило пищей для кого-то другого. И никто, кроме него, не видел более скверного и бесконечного спектакля. Века назад он открыл секреты, о которых не догадывался ни один ныне живущий человек. Он окунулся в глубины материи, недоступные даже для такого некроманта, каким был доктор Строцци. Он сотни раз убегал от смерти. Но какой ценой?

Насколько он понял, жизнь имела свои ограничения. Когда ей следовало оборваться, она обрывалась. И все остальное время превращалось лишь в пустое нарушение естественных законов. Да, Сант-Анджело жил. Но, перейдя грань уготовленного богом срока (где-то около 70–75 лет), он стал таким же отвратительным обманщиком, как граф Калиостро. Не потому ли он всегда питал такую неприязнь к обычным людям?

Он поднял к лицу широкие ладони — все еще шишковатые с тех дней, когда его считали великим и всеми признанным мастером. Куда подевался талант? В ту ночь, когда в его могиле погребли старого нищего, гений Челлини оказался похороненным там же. Он мог ваять скульптуры, мог плавить металл и обтесывать камень. Однако для подобной работы сгодился бы любой бестолковый и необученный ученик в его мастерской — любой человек, имевший пару глаз и десять пальцев. А вот шедевры, достойные мастера, уже не получались. Через какое-то время Сант-Анджело сдался и прекратил дальнейшие попытки. Он чувствовал боль и унижение, создавая нечто меньшее, чем непреходящую красоту.

Воды вечности и свет древней луны, объединившись в «Медузе», даровали ему бессмертие, которое он так искал. Но сам он стал пустым сосудом. Его жизнь лишилась цели, а судьба — достойного завершения. Он хохотал бы до слез, если бы сам не оказался обманутым.

Когда скорый поезд прибыл на Лионский вокзал в Париже, Дэвид помог Оливии подняться с полки.

— Голова болит, как будто по ней стучали кувалдой, — пожаловалась она.

Они потащили свой багаж в тамбур вагона. Когда дверь с шипением открылась, Дэвид спрыгнул на платформу, подал руку Оливии и осмотрелся по сторонам. Лысый грабитель и его сообщник — тот мужчина, который подсыпал в их напитки снотворное — были где-то среди пассажиров, выходивших из поезда. И скорее всего, они не собирались отказываться от задуманного. Дэвид закинул ремень сумки на плечо и, обняв Оливию за талию, направился к стоянке такси. Там, как обычно, стояла длинная очередь. Он объяснил собравшимся людям, что его жена нуждается в срочной медицинской помощи и ее следует немедленно отвезти в ближайшую больницу. Сев в такси, они помчались в отель «Крийон». Предприимчивый агент миссис Ван Оуэн уже заказал им там номера.

В отеле Оливия приободрилась и без посторонней помощи прошла через фойе к кабинам лифтов. Они поднялись на верхний этаж, где располагался их двуспальный номер с видом на площадь Согласия. Эта парижская достопримечательность, первоначально известная как площадь Революции, имела печальную историю. Камни мостовой были некогда омыты кровью гильотин. Всего в нескольких сотнях ярдов от дворца Крийона обезглавили Людовика XVI и Марию Антуанетту, а вместе с ними и тысячи других людей.

— Мне нужен горячий душ и плотный завтрак, — сказала Оливия.

— Что ты хочешь?

— Начнем с дюжины яиц, бекона, круассанов, сыра и кофе — очень черного и крепкого. И еще пусть принесут пистолет.

— Вряд ли у них имеется в меню оружие.

— Я должна обзавестись чем-то серьезным, чтобы убить эту парочку негодяев, если увижу их снова.

Дэвид сделал заказ, затем попробовал связаться с Гэри по мобильному телефону. На этот раз звонок прошел, и хотя в Чикаго была середина ночи, Гэри ответил без единого намека на сонливость в голосе.

— Я просто хотел оставить тебе сообщение, — сказал Дэвид.

— Все нормально. Я не спал.

— Где ты сейчас?

— В своем логове. Смотрю какой-то старый фильм по «Ти-си-эм».

— Как она себя чувствует?

Гэри помолчал, затем уныло ответил:

— Я полагаю, сносно. Она проходит ежедневные процедуры, но ей, по крайней мере, разрешают жить дома. И медсестры не будят ее через каждые два часа, чтобы взять очередной анализ крови.

— Как держится Эмма?

— Она рада, что ее мамочка вернулась к нам. Так же, как и я.

— Мне хотелось бы быть рядом с вами, чтобы чем-то помочь.

— Послушай, ты делаешь нужное дело. Постарайся получить эту хорошую должность. Я буду информировать тебя о здоровье Сары. Но она рада, что ты ходишь по разным красивым местам. Где ты сейчас?

— В Париже.

— Уже в Париже! — воскликнул Гэри, и Дэвид представил, как он кивнул головой в одобрении. — Я расскажу об этом Саре, когда она проснется.

— Может быть, послать ей открытку? Хотя я надеюсь вернуться домой еще до того, как она дойдет.

— Было бы неплохо, — ответил Гэри. — Эмма тренируется на игровой приставке. Похоже, она хочет обставить дядюшку Дэвида в теннис и в пинг-понг.

— Скажи ей, что я уже готов для реванша.

Закончив разговор, Дэвид с тоской посмотрел в окно.

В настоящий момент их с сестрой разделяло огромное расстояние. Его тянуло к ней, как магнитом. Но что изменится, если он сейчас вернется в Чикаго? Что хорошего это даст Саре или кому-то еще? Нет, он должен был найти «Медузу».

Дверь спальной открылась, и к нему вышла его спутница — в махровом халате и с полотенцем на мокрых волосах. Через минуту портье вкатил в номер тележку с заказанным завтраком. Оливия налила в чашку горячий кофе и задумчиво сказала:

— Знаешь, к какому выводу я пришла? Мне кажется, что именно эта парочка избила Джорджо.

Дэвид тоже предполагал нечто подобное.

— Даже если это сделали не они, я готов поспорить, что наши преследователи играют в одной команде с теми парнями, которые ограбили твою квартиру.

Оливия поставила перед собой серебряный поднос и осмотрела содержимое тарелок и хлебной корзинки. Аромат был потрясающим.

— Я тоже так думаю, — сказала она, наливая кофе для Дэвида.

Ворот ее халата широко распахнулся, приоткрыв часть груди. Кожа казалась такой же гладкой, как масло, которое Оливия намазывала на хлеб. Дэвиду пришлось приложить немало усилий, чтобы отвести взгляд в сторону.

— Мне нужно извиниться перед тобой, — смущенно произнес он.

Оливия, нисколько не смущаясь, поглощала яйца и бекон. Во время еды она превращалась из нежной газели в жадную львицу.