Джеймс Роллинс - Кровавое евангелие

Там, в пустыне, он стеснялся пить свое вино на глазах у нее и у Джордана. Эрин медленно пошла назад к двери, с намерением постучать в нее, но так и не решилась поднять руку.

Рун ведь буквально воспылал ненавистью к ней и к Джордану за то, что они видели его уязвленным, но будь на его месте падре Амбросе, все было бы наверняка еще хуже.

Эрин повернулась спиной к Руну, желая хотя бы этим показать, что не вторгается в его жизнь. А затем незаметно села на пол, обхватила руками колени и стала ждать.

23 часа 31 минута

Рун поднес холодную чашу к губам, вдохнул знакомые запахи золота и вина. Сегодня вечером он чувствовал такую необходимость в крови Христа, какой не чувствовал уже много лет. Она поможет уму исцелиться и успокоит его злость. Понимая, о каком риске может идти речь, Бернард все-таки навязал эту ни в чем не повинную женщину и солдата ему в спутники. А они приняли предложение, не понимая, к чему оно их приведет. Неужто и он был таким же безрассудным в то недолгое время, когда был человеком?

Его жег стыд. И чувство вины — ведь Бернард действовал не один. В результате его, Руна, действий солдат и женщина оказались здесь. Он спас их для того, чтобы потом отправить на смерть…

Если он сейчас не выручит их, то потом они будут жалеть, что он не дал им умереть быстрой смертью в пустыне.

Поднеся чашу к губам в последний раз, Рун стал пить. Долго и много. Жидкость текла по его губам, по горлу. Это был не перебродивший виноград, это был дух собственной крови Христа, сжигавший грех, бурливший в его запятнанном теле. Корца поставил на место пустую чашу, затем, раскинув руки в стороны на высоте плеч, дал возможность пламени дара Христова жечь все его существо до тех пор, пока он не завершит молитву. Пар поднимался от его губ, и он, с трудом преодолевая агонию, произносил последние слова. Затем он снова пал на колени, не ощущая ничего, кроме памяти о своем грехе.

Свежие стебли тростника потрескивали под башмаками Руна, когда тот шел по вестибюлю, чтобы поприветствовать служанку Элисабеты, застенчивую маленькую Анну.

В Кашицком замке Элисабета установила за правило, что каждой осенью старые тростниковые циновки выбрасывались, каменный пол отмывался дочиста и высушивался, после чего вновь застилался новыми циновками. Она разбрасывала на них цветки ромашки, наполнявшие ее дом чистым успокаивающим ароматом, какого Корца не ощущал в большинстве домов, в которых обитала знать и где ему доводилось бывать.

— Вы не хотите последовать за мной в большую гостиную, падре? — Анна не отрывала своего взгляда от циновок, пряча таким образом от него родимое пятно.

— Если вы пожелаете, Анна. А скажите, можете ли вы привести сюда вашу госпожу?

Хотя Рун бывал в этом доме много раз, сегодня он не хотел идти в глубину дома.

Прежде чем Анна отправилась за госпожой, появилась сама Элисабета в роскошном темно-зеленом платье, подчеркивающем ее тонкую изящную талию.

— Дорогой мой падре Корца! Как редко удается мне увидеть вас в столь позднее время. Пойдемте же в большую гостиную. Анна только что заново разожгла камин.

— Я вынужден отказаться. Полагаю, что моя миссия… мой долг… будет лучше, если я останусь здесь.

Ее ровно очерченные брови поднялись, свидетельствуя о крайнем удивлении.

— Как таинственно вы говорите!

Она знаком велела Анне отойти, затем плавной походкой подошла к высокому столику возле двери и зажгла восковые свечи. Их медовый запах сразу же напомнил Корце о тех давно прошедших временах, о том, как он проводил летние месяцы во времена своей безгрешной, незапятнанной юности.

В мерцающем свете свечей ее лицо казалось более прекрасным, чем когда-либо. Ее угольно черные волосы, казалось, светились отраженным светом, а в серебристых глазах танцевали озорные искорки. Глядя ему прямо в глаза, она, всплеснув руками, сказала:

— Так скажите же наконец, падре, что у вас за миссия?

— Я пришел для того, чтобы кое-что сообщить вам.

Элисабета притихла. Улыбка сошла с ее лица, серебристые глаза потемнели, словно их затянули штормовые тучи.

— О моем супруге, графе Надаши?

Рун не мог рассказать ей этого. Он не мог причинить ей боль. Падре стиснул в руках свой крест, надеясь, что тот придаст ему сил. Но, как обычно, крест лишь усилил его боль.

— Он пал… — прошептала Элисабета.

Конечно, будучи женой воина, она сразу поняла все.

— Это была смерть героя. В…

Она, прислонившись спиной к стене, едва слышно произнесла:

— Прошу вас, не надо подробностей… пощадите меня.

Рун недвижно застыл перед ней, не в силах сказать ни слова.

Элисабета склонила голову, стараясь не показывать слезы.

Как пастырю душ, ему надо было сейчас быть с ней. Ему надо было молиться вместе с ней, говорить о воле Божьей, объяснять, что Ференц сейчас греется в лучах славы. Ведь Корца много раз исполнял эту роль, утешая многих скорбящих.

Но выполнить этот свой долг для нее он был не в силах.

Только не для нее.

Ведь на самом деле он страстно желал заключить ее стройное тело в свои объятия и, прижимая к своей груди, унять ее печаль. Но вместо этого Рун отошел от нее, позволив своей трусости сотворить жестокость по отношению к ней — оставить ее одну в это трудное для нее время.

— Я выражаю свои самые глубокие соболезнования в связи с постигшей вас утратой, — сдавленным голосом произнес он.

Элисабета подняла на него глаза, полные печали. Едва заметные искорки удивления и смущения промелькнули в них, утонув в бездонной печали. Она изо всех сил старалась придать лицу обычное выражение, но безуспешно: она так и не смогла полностью согнать с лица гримасу боли, вызванную его холодностью.

— Не буду вас задерживать, падре. Время позднее, а путь вам предстоит дальний.

Не сказав ни слова, Рун ушел.

Он покинул ее, потому что любил.

Бредя, спотыкаясь, по промерзшей дороге, уводившей его прочь от дома Элисабеты, он понял, что между ними все изменилась. Да и она, разумеется, поняла это. Ференц был в некотором роде стеной, отделяющей их друг от друга, удерживающей обоих на безопасном расстоянии.

А без этой стены многое может исчезнуть.

Рун пришел в себя, снова вернувшись в настоящее и ощущая себя распростертым на каменном полу молельни. Лежа на нем, он снова мысленно вернулся к тому своему визиту в замок. Он должен был, следуя своему инстинкту, исчезнуть навсегда и никогда больше не возвращаться к ней.

Но вместо этого он, как и сейчас, закопал себя в черное смирение, к которому призывает церковь. Те яркие ароматы его прежней жизни пропали, и теперь он вдыхал лишь каменную пыль, запах человеческого пота и чуть заметные запахи ладана, дыма курильницы и смолы, которой кровоточат хвойные деревья.