М. Роуз - Меморист

— Однако мой вопрос вас чем-то поразил. Чем же?

— Странно, что вы спросили про Бетховена. Один из спутников мистера Логана тоже спрашивал про него.

— Кто? Который из спутников? Что он спросил?

— Мужчина из Америки спросил, есть ли данные о том, что Бетховен имел какое-то отношение к этой часовне.

— Ну и как, имел?

— Да, — с гордостью ответил монах. — Через одного из своих ближайших друзей — своего ученика и главного благодетеля эрцгерцога Рудольфа, младшего сына императора Австро-Венгрии Леопольда II. Эрцгерцог выделил Бетховену комнаты в императорском дворце, чтобы репетировать и выступать. Но мало кто помнит, что эрцгерцог был также священником, имел сан архиепископа, и поскольку эта церковь входила во дворец Хотбург, он служил здесь мессу. А Бетховен, проводивший много времени во дворце, исполнял здесь отрывки из «Торжественной мессы» на протяжении тех двух лет, что работал над ней. Когда в 1823 году произведение наконец было завершено, Бетховен посвятил его Рудольфу и написал на партитуре следующие слова: «От моего сердца — вашему сердцу».

— Опять сердц а .

— Много сердец, — повторил монах, едва заметно улыбнувшись.

— А теперь вернемся к этому помещению и урнам. Вы уверены, что здесь ничего не пропало, все на своих местах?

— Ничего не пропало. Все на своих местах.

— В таком случае, почему вы, войдя сюда, передвинули одну урну?

— Она была чуть смещена.

— Возможно ли, чтобы ее трогал один из спутников Логана?

— Не думаю.

— А вы можете проверить? Можете заглянуть внутрь?

Отец Франциск нахмурился.

— Мумифицированные сердца считаются священными.

— Я все понимаю. Но мне бы хотелось, чтобы вы заглянули внутрь.

Монах колебался.

— Святой отец, это необходимо.

Осенив себя крестным знамением, монах подошел к полке, снял крышку с девятого кубка и всмотрелся внутрь.

Подойдя к нему сзади, Пертцлер заглянул через плечо: в серебряном сосуде лежало высохшее, сморщенное сердце. Чем Логан и его дочь занимались в этом склепе? Здесь есть что-то такое, что он упускает из вида?

Вторник, 29 апреля, 10.14

Меер шла от лифта по длинному коридору, сверяясь с номерами на дверях палат, делая над собой усилие, чтобы не заглядывать внутрь. Ей не хотелось подсматривать за незнакомыми людьми, беспомощно страдавшими на больничных койках, не в силах закрыть дверь, если медсестра оставила ее открытой. Она сознавала, что если случайно заглянет в палату, страх и отчаяние больных будут преследовать ее на протяжении многих дней, потому что ей были слишком хорошо знакомы их переживания. Хотя Меер тогда было всего девять лет, долгие недели, которые она провела совершенно неподвижно в кровати, не в силах защититься от любопытных взоров тех, кто проходил мимо, навсегда отпечатались у нее в памяти.

Дверь в палату номер 315 была приоткрыта, и в щель была видна женщина-врач, стоявшая у кровати, в которой лежал отец Меер. Врач стояла спиной, поэтому Меер не могла видеть ее лицо, но голос ее звучал серьезно — слишком серьезно для ситуации, сымпровизированной Джереми Логаном, имея в запасе считаные секунды.

— Прошу прощения, — окликнула от двери Меер.

Врач обернулась, не скрывая раздражения, и что-то недовольно произнесла по-немецки. Девушка не поняла ни слова.

Усевшись в кровати, Джереми обратился по-немецки к врачу, затем к дочери.

— Заходи, моя милая. Это доктор Линтелл. Доктор Линтелл, познакомьтесь с моей дочерью.

Врач улыбнулась.

— Здравствуйте, — сказала она, протягивая руку.

Пожав ей руку, Меер спросила:

— Как мой отец?

Несмотря на то что она знала, что с отцом ничего не случилось, ей нужно было продолжать разыгрывать спектакль.

— Нам нужно сделать еще несколько анализов.

Удивленная, но стараясь не показывать это, Меер повернулась к отцу.

— Анализов? Зачем?

Джереми усмехнулся.

— Хотя доктор Линтелл и считает, что всему виной была обычная усталость, наложившаяся на переживания последних дней, она хочет еще немного меня помучить.

Меер ничего не понимала. Они с отцом договорились симулировать сердечный приступ в ходе переговоров шепотом, продолжавшихся не больше минуты, после того как Меер догадалась — поразительно, она просто прониклась абсолютной уверенностью, что в склепе спрятан ключ, причем она точно знала, где он находится. Меер попросила отца любым способом отвлечь внимание монаха, чтобы она смогла найти этот ключ. Отец шепнул в ответ: «Приступ паники», и она его поняла. Ему уже приходилось поступать так в прошлом, и он не раз рассказывал об этом своей маленькой дочери перед сном… Ей доставляло огромное удовольствие снова и снова слушать, как папа обманул восточногерманского пограничника, симулировав сердечный приступ, и ему тогда был поставлен диагноз: «Приступ паники». И все это не вызвало никаких подозрений.

— Отец вам сказал, что у него уже были такие приступы, да? — спросила врача Меер.

Доктор Линтелл кивнула.

— И много еще нужно сделать анализов?

— На самом деле нам нужно проверить кое-какие другие симптомы.

Врач говорила резко. Не холодно, но не произнося ни одного лишнего слова. Меер не могла определить, то ли это черта немецкого характера, то ли принцип общения с родственниками больного.

Впрочем, существовала еще и третья возможность.

— Папа, у тебя действительно что-то серьезное?

Отец непринужденно рассмеялся, показывая, что все находится под контролем. Этого смеха Меер недоставало больше всего с двенадцати лет, с тех самых пор, как отец стал жить отдельно. Смеха и облегчения, которое она испытывала, купаясь в нем.

— Нет, моя милая. Ничего серьезного у меня нет. Все эти анализы — это чистая формальность, не так ли, доктор Линтелл?

Врач что-то строго сказала ему по-немецки. Он ответил, но тоже по-немецки.

Всю свою жизнь Меер ненавидела секреты. Мать не раз ловила ее, как она подслушивала телефонные разговоры по параллельному аппарату, пряталась за дверями, всегда стараясь понять, что от нее скрывают. А скрывали от нее очень много. Ее собственный рассудок упорно отказывался раскрыть свои тайны: образы и звуки, окутанные покрывалом тумана, воспоминания, до которых никак нельзя дотянуться.

Сначала Меер пыталась списать все на свое воображение, но отец определенно выглядел каким-то обессилевшим, словно последний час вытянул из него всю энергию. После ухода доктора Линтелл Меер хотела было снова спросить у него, как он себя чувствует, но тут появились Себастьян и Малахай.

— Ну, как вы себя чувствуете? — спросил Себастьян. — Что случилось в склепе?

— Тебя уже осмотрел врач, — сказал Малахай. — И каков прогноз?