Саймон Тойн - Ключ

Тем же путем в Цитадель поступал приток свежих сил.

Новичков поднимали наверх по одному, и эта церемония, которая проводилась дважды в год — в дни летнего и зимнего солнцестояния, — получила название «Вознесение». Сам процесс подъема новичков наверх усилиями монахов в чреве горы носил продуманно символический характер — вот почему подъемную систему не стали совершенствовать. Бывали дни, когда вершина горы целиком скрывалась за низко нависшими тучами, и в таких случаях новичок в буквальном смысле поднимался за облака, словно попадая на небеса. Этот театральный прием святых отцов был весьма зрелищным, он и поныне собирал огромные толпы зевак. Весь ритуал приобрел такую популярность, что множество людей собиралось поглазеть даже на еженедельную доставку в Цитадель припасов. Туристы охотно фотографировали на память возносившуюся к вершине горы скрипучую деревянную платформу, на которой стояли мешки с мукой и клетки с живыми курами.

Но сегодня мало кто увидит ритуал Вознесения. Древний город будто вымер, а пещера приношений быстро опустела, как и приказал брат Аксель. В ней остались только главы монашеских разрядов, два монаха Вознесения, вращавшие колесо, да еще пять стражей в красных сутанах. Они один за другим вынырнули из мрака подземелий и заняли позиции у самого края шахты подъемника, погрузив руки в широкие рукава, в которых было спрятано их оружие.

Белая ткань появилась на главном тросе, намоталась на ось колеса — значит, платформа опустилась вниз уже почти до упора.

— Стой! — скомандовал один из монахов Вознесения, взял все на себя и медленно-медленно отпустил трос еще немного, пока маркер на колесе не встал прямо против глубокой зарубки в каменном своде пещеры.

В ста метрах ниже платформа мягко коснулась плоской каменной поверхности, на которой складывали приношения. Один из монахов в коричневой сутане потянул храповой рычаг, заклинив колесо, потом тяжело прислонился к огромной оси и посмотрел, как замирает звонивший до этого колокол.

После торжественного звона в пещере воцарилась глубокая тишина. Никто не произносил ни слова, даже не шевелился. Взгляды всех устремились на тросы, извивающиеся в темноте змеями: они слегка подрагивали, пока внизу чем-то нагружали платформу. Потом в пещере эхом отдался отрывистый лязг, сообщивший о том, что платформа загружена и ее можно поднимать. Коричневые сутаны снова налегли на колесо, отпустили тормоз и стали тянуть платформу вверх по склону горы.

— Больно уж она тяжелая, — вымолвил один из монахов, налегая на колесо в привычном размеренном ритме. — Минуты через две будет здесь.

— Ты только поднимай ровно и без спешки, — сказал ему брат Аксель, не сводя глаз с темного прямоугольника ночи, видневшегося через шахту подъемника. Аксель подвинулся еще ближе к краю, механически сунув руку в рукав сутаны.

Афанасиус внимательно наблюдал за Акселем, пользуясь возможностью оценить человека, с которым они уже не раз сталкивались и, разумеется, снова столкнутся на предстоящих выборах. Вне всякого сомнения, Аксель был человеком властным и умел подчинять других своей воле. За восемь лет на посту главы стражей он усвоил привычку командовать решительно и умел убеждать людей; тех обитателей монастыря, кто привык повиноваться твердым приказам, это обязательно привлечет. Но и в броне Акселя был изъян.

Исторически так сложилось, что выборы в Цитадели сводились к заполнению одной вакансии — аббата. Когда умирал прелат, аббат автоматически становился первым лицом в монастыре до подтверждения своего нового статуса на выборах. Как правило, это была формальность — прежнему аббату редко кто бросал вызов, а чтобы прелатом становился кто-то другой, такого и вовсе не случалось. Сейчас же все изменилось. Автоматического наследования не получалось. Умерли и прелат, и аббат сразу, и никого из их преемников — Посвященных — в Цитадели не осталось. На сей раз обитателям горного монастыря придется голосовать не только за нового аббата, но и за прелата тоже, а от того, кто займет эти должности, зависит все будущее Цитадели. При таком положении Афанасиус понимал, что успех — как и в американской президентской гонке — будет определяться позициями обоих кандидатов, а не только влиянием и положением одного из них. У Акселя явных союзников не было. Свой нынешний пост он занял благодаря огромному честолюбию и исключительной целеустремленности. Его, конечно, уважали, но не любили. И если он будет претендовать на пост аббата, кто же станет прелатом над ним? А если он захочет стать прелатом, кто станет его правой рукой? Он может, конечно, уговорить кого-то из стражей баллотироваться на должность аббата, но тогда всем станет понятно, что это просто марионетка, выдвинутая ради того, чтобы Аксель смог достичь цели, о которой давно мечтал. Если изберут Акселя, тот во имя традиций, как хорошо понимал Афанасиус, возродит разряд Посвященных, захлопнет двери для каких бы то ни было реформ и восстановит порядок, который существовал прежде. Он ведь, в конце концов, солдат: ценит и понимает только заведенный раз и навсегда порядок и приказы, подлежащие безоговорочному исполнению. Ему старый порядок прекрасно подходит.

Разумеется, среди монахов Цитадели были и другие, кто выдвинет свои кандидатуры и попытает счастья на выборах. Например, отец Малахия — человек уважаемый и, несомненно, достойный кандидат. С ним вполне можно заключить союз. В этом Афанасиус был уверен. Будучи ближайшим помощником прежнего аббата, Малахия знал всю внутреннюю механику монастыря и поэтому был ценным единомышленником.

Вот Аксель — совсем другое дело. Лучше всего на выборах оставить его в изоляции и уповать на то, что твердая приверженность к прежней иерархии заставит умеренную фракцию в рядах монахов отвернуться от него. Посвященных больше нет, и многие не скорбят об их отсутствии, тем более еще меньше обрадовались бы их возвращению. К этим людям Афанасиус и собирался апеллировать. В них был ключ к будущему Цитадели.

— Стоп!

Афанасиус поднял глаза и увидел, как из темноты выплывает второй маркер, указывая на приближение подъемной платформы к концу пути. Аксель перестал шагать туда-сюда, подошел ближе к краю и, всматриваясь в приближающуюся платформу, на ходу вытащил из рукава пистолет. Вдруг он чуть не вскрикнул от удивления и шагнул в сторону, направив пистолет в темноту шахты. Остальные стражи последовали его примеру. В этот момент направляющие тросы поднялись до отказа, а платформа поравнялась с полом пещеры.

В ее центре стоял человек в одеянии католического священника. На почерневшей коже выделялись красные белки глаз, устремленные на присутствующих, а губы сложились в подобие насмешливой улыбки. Взгляд был холодным.