Катажина Бонда - Девушка полночи

– Мы дружили.

– А вы не могли уволить ее как-то по-другому? Например, поговорить один на один?

Иза не ответила.

– Раз уж вы дружили, все-таки вы немного переборщили, вам не кажется?

– Она избегала меня в последнее время. Не отвечала на звонки, опаздывала на работу. Ничего не объясняла. Это был плохой пример для других работников. Может, я и могла бы поступить иначе. Но от меня здесь мало что зависело. Это не я приняла решение.

– А кто?

Молчание.

– Кто приказал ее уволить?

– Павел Блавицкий.

– Буль? Не Игла?

– Игла этим не интересовался. У Буля был кто-то на место Люции. Он говорил, что у нее слишком длинный язык.

– Что он имел в виду?

– Не знаю. Я уже устала. Как долго это продлится?

– Еще минутку. – Саша опять посмотрела на мониторы. Она считала, что нет никакого повода для беспокойства, хотя видно было, что Иза очень нервничает. – Вы когда-нибудь видели Буля с оружием в руках?

– Нет. Но я знаю, что он бывший полицейский.

– Какой рост у Буля?

– Понятия не имею. Высокий. Он намного выше меня.

– И выше Люции?

– Скорее да.

– Около метра восьмидесяти?

– Больше. Мне так кажется.

– А Игла?

– Он был моего роста. Может, чуть повыше.

– Примерно как Люция?

– Да. Хотя на каблуках она была даже выше.

– Вы видели ствол и барабан, да? Руку с поврежденным ногтем. На высоте глаз, когда стояли прямо.

– Да.

– Понимаю. – Саша просмотрела записи. – А вы умеете пользоваться оружием?

– Я?

– Да.

– Нет. Почему вы спрашиваете?

– Вы когда-нибудь стреляли?

– Из пневматической винтовки, еще в школе. Не понимаю вопроса, – сказала раздраженно Иза. – Может, я еще и сама себя подстрелила?

– Кто-нибудь когда-нибудь уже целился в вас?

Иза долго молчала.

– Вам понятен вопрос? Целился ли в вас кто-нибудь?

– Да.

– Кто?

– Игла. Не помню уже. После какого-то концерта. Ради шутки. Он был под воздействием наркотиков.

– Вы видели перед собой пистолет?

– Да.

– Вы тогда стояли? Или были в другой позе?

– Стояла. Он был пьян.

– Что это было за оружие?

– Не знаю, точно не видела. Я в этом не разбираюсь.

– Но не револьвер?

– Нет.

– Хранил ли Игла оружие в клубе?

– Не знаю.

– Не знаете или не хотите сказать?

– Говорили, что да. Но я не видела.

– Кто говорил?

– Официанты. Когда-то. Но Буль ему запретил.

– Где хранилось оружие?

– В этом сейфе.

Саша подняла голову:

– В сейфе для денег?

– Я слышала такую версию.

– В этом конверте для денег могло быть оружие?

– Не знаю. Понятия не имею. Я правда очень устала.

– Вы точно знаете, кто в вас стрелял?

– Да.

– Кто?

Иза сомневалась.

– Вы уверены, что помните лицо стрелявшего? – медленно повторила Саша.

– Нет, – призналась Иза и расплакалась. – Я не уверена. Но мне кажется, что это была Люция. Это должна была быть она. Я помню ее лицо. Мне это снится.

Пульс резко подскочил, Иза тяжело дышала. Ее рука лежала рядом с кнопкой вызова.

– Вы уверены, что это был револьвер?

– Прошу оставить меня в покое, – попросила Иза сквозь слезы. – Я не знаю. Теперь я уже ни в чем не уверена.

Саша записала положенное окончание допроса на диктофон, указав время и место записи, и выключила аппарат.

– Отдохните, – сказала она, успокаивая пострадавшую. – Память вернется. Вы вдруг неожиданно увидите лицо этого человека. Главное сейчас – отделить правду от догадок. Спасибо, что ответили искренне. Это очень важно.

Иза смотрела на нее с благодарностью. Она боялась претензий, юридической ответственности. Оказалось, что Саша на ее стороне. Она даже вытащила из коробки салфетку и вытерла ей слезы. Вошел врач, испепелил Сашу взглядом. Сердечный ритм Изы потихоньку нормализовывался.

– Я приду завтра, – бросила Саша на прощание.

Выйдя из лифта, она набрала номер Духновского, но тот не отвечал. Она спустилась в буфет, надела наушники и быстро переписала допрос слово в слово. Возвращаться домой уже не было смысла. Перед тем как забрать дочь из сада, она хотела еще навестить родителей Моники и Пшемека, брата и сестры, которые тогда погибли в один день при невыясненных обстоятельствах. Духу она отправила СМС-сообщение, в котором проинформировала о результатах допроса Изы. Он тут же ответил:

«Не могу сейчас говорить. Ланге вышла. Нарушения в протоколах следствия. Здесь вся прокуратура. Сплонку отстранили. Сейчас, наверное, и меня подвинут. Бухвиц разбил сосуд Шиммельсбуха и гонялся за Сплонкой со скальпелем».

«Что такое сосуд Шиммельсбуха?» – спросила она.

«Не знаю, но ему было, по ходу, лет пятьсот, все это обсуждают. Не приезжай. Иди к ребенку, за грибами, как можно дальше отсюда. Я тут сдурею. Без ответа».

Море сегодня было спокойным. Только у волнореза взбивалась пена. Священник в задумчивости вглядывался в пейзаж. Он не услышал, когда к нему тихо, как кот, подошел викарий и встал рядом.

– Обед остывает, – объявил Гжегож Масальский.

Старонь повернулся к нему и указал на маяк, который был хорошо виден из-за насыпи.

– Я залезал туда в детстве. Мне казалось, что здесь заканчивается мир, – улыбнулся он. – А ты? Кем ты хотел стать?

– Танцором. – Масальский склонил голову.

– Правда?

– Мама записала меня на балет. Я ходил туда только несколько месяцев. Папа стеснялся этого.

– Ты хорошо сложен, как раз для танцев, – оценил Старонь. – Почему ты стал священником?

Масальский пожал плечами. Он молчал.

– Сначала мне хотелось спрятаться, – продолжал рассказ Мартин. – Я раньше постоянно искал свободы, а на самом деле я просто убегал. Все, у кого есть проблемы, стараются сбежать. А со страхом надо бороться, становиться с ним лицом к лицу. Каждый день. Бог дает силу, чтобы преодолеть любое препятствие.

– Я с вами ничего не боюсь, – заверил его Масальский.

Старонь засмеялся и подумал, что викарий – совсем еще дитя.

– Страх необходим. Это естественная защита. Благодаря этому наш вид выжил. Бог иногда хочет напугать людей. Таким образом он показывает им, что они поступают неправильно.

– Ваш обед остынет.

– Иди ешь, я еще здесь постою, – отослал его Старонь и опять погрузился в раздумья.

Он думал о прошлом. О том, кем бы мог стать, родись он в другом месте и в другой семье. Но Бог так решил. Хотел для него именно такой судьбы. Хороший ли он священник? Справляется ли со своими обязанностями? На самом ли деле такой фрик, каким слывет? В глубине души он чувствовал себя обычным парнем, который никогда не жил по-настоящему. Он всегда боялся. Потому стал тем, кем стал. Из страха. Такова была правда. Сначала он спрятался в монастыре, но монахом стать не смог. Пошел в семинарию. Ему нужно было находиться среди людей. Иногда он думал о детях. Интересно, смог ли бы он стать хорошим отцом? Теперь ему приходилось довольствоваться детьми духовными. Все те, кому он помогал, были его детьми. Чем более наглыми, непослушными, задиристыми, тем больше он их любил. Радовался, когда они возвращались на сторону света. Когда побеждали зло. Кто возвращает их к вере? Бог? Помогает ли им в этом церковь? Смог ли бы он без ее помощи повести духовных детей за руку, как когда-то Иисус заблудших овечек?