Джеймс Уилсон - Игра с тенью

Он держался скромно, ненавязчиво, как человек, который боится, что его заметят и остановят; но женщина была совсем другой. Когда он вознамерился уйти, она осведомилась холодно и тихо:

— Как, ты все еще боишься?

— Может человек выпить? — вкрадчиво спросил мой похититель.

— Ты выпьешь и свалишься с ног, — ответила она.

— Я привез его, или не так?

— Выпьешь потом, — настаивала она, немного смягчившись.

— На минуту. Когда он поднимется наверх.

Меня охватили противоречивые чувства — страх, возмущение, возбуждение, и по моей коже побежали мурашки.

— У него была своя жизнь, у Тернера, — продолжила моя собеседница. — И свои пристрастия.

— И какие же пристрастия?

— Вы повидаете одну из его женщин, ненадолго, — сказала она, — и она вам все покажет.

Покажет, не расскажет. Мои губы пересохли. Я спросил:

— Нельзя ли выпить воды?

— Наверху, — ответила она. — Подождите минуту. Но прежде я вам кое-что про нее скажу. Про бедную Люси. У нее не больно-то хорошо с головой, и она пропила почти все, что имела: не умеет остановиться. Поэтому мы ее никуда не пускаем и откладываем деньги, когда дружок-моряк их ей присылает. Иначе она их снова пропьет, а потом что-нибудь с собой сделает. Но вы можете ей доверять. Он вам не солжет. Понимаете?

— Да.

— Тогда идемте.

Она пошла вперед, а мужчина пристроился сзади, подталкивая меня через холл, а потом — вверх по лестнице. Поднявшись наверх, мы остановились, и я услышала, как моя спутница отперла замок, а потом открыла дверь.

— Ну вот, Лу, — произнесла она ласково, — помнишь, что от тебя требуется?

Насколько я мог слышать, ответа не последовало; однако женщина была, по-видимому, удовлетворена, ибо меня немедленно толкнули вперед. В то же мгновение свет, пробивавшийся сквозь капюшон, стал ярче. Я ощутил запах дешевых духов и дешевого угля, а потом внезапно раздался пронзительный визг, удивленный и встревоженный, который заставил меня испугаться за собственную безопасность; визг был безудержным, почти безумным.

— Мы скоро за вами придем, — прошептала женщина, приблизив губы к моему уху.

Потом я услышал позади звук запираемой двери и поворачивавшегося в замке ключа.

Визг длился еще несколько мгновений и постепенно перешел в судорожные смешки, напоминающие пыхтение закипевшего чайника. Вскоре он сменился тихим бурчанием. Потом я услышал — вернее, почувствовал — приближение женщины: ей сопутствовал запах фиалковой пудры, одеколона и едва ощутимая, словно полускрытый секрет, звериная вонь пота. Женщина молчала, но, притронувшись к моим заледеневшим рукам, она вздрогнула, поднесла их к губам и начала растирать, чтобы вернуть пальцам подвижность, и только потом принялась развязывать мои руки. Пока она неловко возилась с узлами, я не мог не подумать о том, что мы никогда не встречались, не знали друг друга в лицо, не разговаривали — и все-таки ни одна женщина, за исключением Лоры, не была ближе ко мне за всю мою взрослую жизнь.

Через какое-то время она сумела освободить мои руки, а затем быстро откинула с моей головы капюшон. Я заморгал; после длительного пребывания в темноте даже свет газовой лампы меня ослепил. Впрочем, очертания женщины постепенно проступили сквозь смутную дымку: сначала — приземистая, довольно полная фигура в голубом платье с низким вырезом; потом — широкое бледное лицо, расплывшееся от алкоголизма или переутомления; глубоко посаженные голубые глаза и ярко-красный рот; густые каштановые локоны, небрежно заколотые на затылке. Одной рукой она опиралась на кровать — отнюдь не жалкий предмет обстановки, как я мог предположить, а солидное сооружение на четырех столбиках, с пологом из грязной ситцевой занавески. Незнакомка поймала мой взгляд и улыбнулась с лишенной всякого кокетства прямотой, а потом покачала головой и рассмеялась, словно мое присутствие не переставало ее изумлять.

— У вас есть чего-нибудь выпить? — спросила она. Она говорила медленно и невнятно.

Я, конечно же, запасся бренди, но не был уверен, стоит ли в том признаваться. Промолчать казалось невежливым; но разве хозяйка дома не предупредила, что передо мной — алкоголичка, которую нужно оберегать от скверного пристрастия? Женщина без сомнения истолковала мое колебание как признание, ибо немедленно заявила: «Есть, а как же!» — и начала обшаривать мои карманы с неистовым напором собаки, откапывающей кость. Когда она добралась до ридикюля Мэриан, то немного подержала его на весу, словно вещественное доказательство на суде, и проговорила со смехом: «О, вы хитрец, не правда ли?» Затем отбросила ридикюль и возобновила поиски. Спустя секунду она обнаружила фляжку, отвернула пробку и выпила до дна, старательно облизав горлышко, чтобы проглотить все капельки до единой.

— Больше ничего? — переспросила она, когда смогла перевести дух.

— Вполне достаточно, — произнес я, уловив в собственном голосе ворчливо-менторские нотки.

Она посмотрела на меня с любопытством, хотя сосредоточиться ей оказалось непросто.

— Как вас зовут?

— Дженкинсон, — сказал я.

Она коротко вздохнула, и с ее лица постепенно исчезло озадаченное выражение.

— А, поняла, — произнесла она, — всем вам нужно одно и то же.

Она подобрала брошенные на пол веревки, капюшон и бросила их мне. Я не понимал, что она имеет в виду, и просто-напросто тупо глазел на нее.

— Тогда — вот, — нетерпеливо проговорила она, — возьмите их.

Я взял веревки и капюшон и продолжал беспомощно глядеть на нее. Женщина повернулась к противоположной стене, где над маленьким стулом висело овальное зеркало в раме из розового дерева. Медленно, не говоря ни слова, она стала расстегивать платье.

Я застыл на месте. Я был готов упасть в обморок. И все-таки какая-то часть меня — тот Уолтер Хартрайт, которого видели окружающие и которым я считал себя два месяца назад, — не соглашалась смириться с ситуацией, а продолжала убеждать себя, будто находится здесь по вполне уважительной причине; так потерпевший крушение моряк в надежде на спасение цепляется за обломки своей лодки. Я не отвел глаз, когда она сбросила платье на пол и переступила через него. Я был не в силах отвести взгляд, но убеждал себя (Боже! Какое сумасшествие!), что всего лишь пытаюсь определить ее возраст. Судя по пышным широким бедрам, ее возраст колебался между тридцатью и тридцатью пятью годами. Едва выдавливая из себя слова, я спросил:

— Сколько вам было лет, когда, сюда приходил Тернер?

Она не обернулась, но ее глаза отыскали мое отражение в зеркале.

— Кто-о?

— Другой мистер Дженкинсон.

— О, когда он впервые имел меня — наверное, лет двенадцать-тринадцать. Потом он приходил постоянно.