Марсель Монтечино - Убийца с крестом

Некоторое время они молча курили. Эстер смотрела, как, выбиваясь из широких ноздрей, струйки дыма постепенно окружали его лицо. Она вообще любила наблюдать за ним. Смотреть, как он что-нибудь делает. Курит. Бреется. Ест. Трахает ее. Он был самым красивым мужчиной, какого ей доводилось когда-либо видеть, но вот уже год, как они разъединены, и она вся истосковалась по нему.

— Бобби, я говорила с мистером де Кастро в больнице. Он сказал, что не может быть и речи о том, что ты сможешь снова там работать. Возможно, когда-нибудь, но не сейчас. Но он поговорил с женщиной, которая заведует нашим больничным кафетерием — не могу вспомнить ее имя...

— Миссис Макартур.

— Верно, миссис Макартур. Так вот, мистер де Кастро потолковал с миссис Макартур, а она потолковала со своим другом, который заведует кафетерием «Пикадилли» — тем, что в центре города, на Гранд-стрит. И миссис Макартур сказала мистеру де Кастро, что, как только выйдешь, ты получишь там работу.

— Вот это новость! Просто офигенная!

— Верно, Бобби? Миссис Макартур рассказала своему другу, каким хорошим работником ты был в больнице, как пациенты всегда благодарили тебя за заботливый уход. Она не скрыла от него, что ты совершил много дурных поступков и ошибок и что ты сполна заплатил за эти поступки и ошибки и раскаялся.

— Все так, детка.

— Мистер де Кастро передал, что миссис Макартур сказала, что работа у тебя будет простая. Для начала, во всяком случае. Переставлять столы, шинковать овощи, выносить подносы из кухни. Убирать... и все такое. Получать ты будешь не так много, сказала миссис Макартур, но ведь это только начало.

— Это очень хорошее начало, детка. Отличное начало, моя сладкая. А я весь этот год копал канавы, носил дерьмо. После этого ада такая работа покажется мне просто отдыхом, Эстер.

Энтузиазм Бобби переполнял Эстер теплым чувством и надеждой.

— О, Бобби! Теперь у нас будет все хорошо.

Лицо Бобби посерьезнело, голос звучал тихо и убедительно.

— Эстер, я никогда больше не вернусь в эту дыру. Никогда. Целый год я думал, сколько глупостей натворил. Потерял почти все, что у меня есть в мире. Чуть не потерял тебя и маленького Бобби. А сколько боли я причинил моей матери. И я клянусь тебе, детка, что ни за что на свете не вернусь больше сюда. Ни за что на свете. Никогда. — Бобби покачал головой. — Конечно, я никчемный человек, детка, но я весь твой.

— Бобби!

— Я буду самым хорошим мужем, самым хорошим отцом, самым хорошим работником кафетерия, какого ты когда-либо видела.

— Бобби, я так тебя люблю.

— И я люблю тебя, детка.

Предвечерний смог обволакивал низинный Лос-Анджелес как грязная марля. Уолкер припарковал машину на спокойной стороне улицы, где стояли пыльные автомобили и небольшие убогие каркасные домишки, разбросанные, словно грибы, по склону холма. Сидя в фургоне, он наблюдал за двумя мальчишками лет семи-девяти, которые шли по тротуару, возвращаясь с игровой площадки на углу. Один мальчик, одетый в бейсбольную кепку с надписью «Доджерз», нес бейсбольную биту, другой подбрасывал и ловил мяч бейсбольной рукавицей. Один был белый, а другой черный.

Когда мальчики поравнялись с фургоном, Уолкер вдруг распахнул дверцу.

— Кевин!

Услышав его голос, белый мальчик подпрыгнул. Он выдавил из себя жалкую улыбку.

— Здравствуй, папа.

— Я не видел тебя целый месяц, неужели тебе больше нечего мне сказать, кроме как «здравствуй, папа»?

Кевин подошел ближе и нерешительно обнял отца. Уолкер нагнулся и крепко обхватил его руками. Заметив, что Кевин скосил глаза на черного мальчика, Уолкер выпрямился и посмотрел на приятеля своего сына.

— Что вы там делали, Кев?

— Да ничего особенного, папа. Практиковались в ударах. Для настоящей игры у нас слишком мало народу. — Кевин опустил глаза и посмотрел на шов на перчатке. Черный мальчик как-то странно поглядел на Уолкера и пошел дальше.

— Увидимся потом, Кевин! — крикнул он через плечо.

Уолкер проводил его взглядом.

— Кто это такой, Кевин?

— Кто? О, Андре. Это Андре. Мы с ним в одной школе.

— Андре? — рассмеялся Уолкер и покачал головой. — Что-то он, черт побери, не похож на француза. Он француз?

Кевин промычал что-то невнятное, посмотрел в глаза отцу и тут же отвернулся, не выдержав его взгляда, и стал выщипывать распустившийся шов на рукавице.

— Я спросил тебя: он француз?

Кевин молчал. Он ведь съежился.

— Кевин!

На улице было так тихо, что можно было слышать шум автомобилей, проезжающих по Голливуд-Фриуэй, за полмили от этого места. Уолкер встал на колени и заглянул в опущенные глаза сына.

— Неужели здесь нет белых ребят, что ты играешь с ниггером?

Кевин перестал выдергивать нитку и замер. Только его ресницы яростно моргали.

— Отвечай, Кевин.

— Папа, он просто мальчик. — Кевин заставил себя встретить взгляд отца. — Я с ним играю в мяч. Он мой друг.

— Кевин, я же тебе говорил, что нельзя дружить с ниггерами. Как только рядом появится другие ниггеры, он сделает вид, будто и знать тебя не знает. Или выкинет что-нибудь похуже.

— Андре не такой, папа.

— Все они одинаковые, Кевин. Ты не должен якшаться с ними. Люди судят о тебе по твоим приятелям, сын, а ниггеры — дурная компания. Понял?

— Папа, я...

— Понял?

— Да, сэр, — тихо произнес мальчик.

— Я не желаю тебя больше видеть с этим маленьким-черным шимпанзе. Или с какими-нибудь другими негритосами, о'кей? Я хочу, чтобы ты дружил с хорошими белыми ребятами. Такими, как ты сам. О'кей?

— О'кей, папа. — Кевин снова принялся за рукавицу.

Уолкер встал.

— Ты идешь домой?

— Нет, сэр, — быстро сказал Кевин. — Я должен пойти на Сейфуэй и купить тетради.

— В августе? Зачем? Ведь у тебя каникулы?

— Но мы должны написать сочинение о том, как провели каникулы.

— Тебе нужны деньги? — Уолкер полез в карман, но Кевин уже быстро удалялся.

— Спасибо, папа. — Мальчик перешел на бег. — Увидимся позже.

— Помни, что я тебе сказал! — крикнул вслед ему Уолкер.

— О'кей, папа.

Уолкер смотрел вслед сыну, пока тот не исчез за углом. Затем он повернулся и пошел по выщербленной цементной дорожке к небольшому белому каркасному домику с закрытым спереди крыльцом. Поднявшись на крыльцо, он постучал в дверь. Изнутри послышался шорох, затем женский голос:

— Погодите минутку. Кто там.

— Это я.

Холодное молчание, затем:

— Сонни? Это ты, Сонни? Погоди минутку. Я что-нибудь накину.

За дверью послышался усиленный шум, признак лихорадочной деятельности, затем дверь отворилась, и перед ним предстала Терри в бигуди, босиком, в укороченных джинсах и тугой майке, едва скрывающей ее тяжелые груди.

— Я думала, это Эйб, — сказала она, слегка запыхавшись.