Iris Black - Отрезок пути

Я не говорю этого вслух, но когда я убеждал Северуса разрешить мне остаться, я думал, что будет лучше. Нет, мне нравится быть с ним. Здесь даже и говорить не о чем. Засыпать, уткнувшись в его худое плечо, просыпаться, чувствуя, что он крепко прижимает меня к себе – ради одного этого стоило пойти на риск. Но я и предположить не мог, что мне будет так неуютно в подземельях.

Потолки начали давить на меня на следующий же день. Раньше я и не замечал, насколько они низкие. Как он вообще живет с такими низкими потолками? Мне все время кажется, что с каждым днем они становятся все ниже и ниже. Я знаю, что это не так, но ощущение настолько реально, что мне становится не по себе. Может, у меня начинает развиваться клаустрофобия?

Да и не только в потолках дело. Иногда мне трудно дышать. Единственное фальшивое окно в спальне погоды не делает. Мне нужно настоящее, которое можно распахнуть и впустить в комнату свежий, ароматный воздух. Искусственная вентиляция – это совсем не то.

Поэтому я стараюсь как можно больше времени проводить наверху, в гостиной. Потолки здесь высокие, а из окон можно увидеть все примыкающие к Хогвартсу территории – и озеро, и хижину Хагрида, и поле для квиддича, и Запретный лес. Как бы я хотел в лес хотя бы ненадолго! Наверное, мне следовало договариваться не с Северусом, а с Фиренце, и провести эти две недели в его пещере. Хотя сейчас там, наверное, в разы холоднее, чем в подземельях. И все-таки надо попросить Северуса, чтобы он после каникул отправил меня туда на отработку. А то я как-то даже соскучился по кентаврам.

Странное дело, а ведь раньше подземелья вовсе не казались мне такими уж неуютными, даже в те времена, когда я панически боялся уроков зельеварения. Думаю, дело в том, что тогда мне не нужно было здесь жить. Лаборатория Северуса еще на пятом курсе стала для меня чем-то вроде убежища, где можно отсидеться и прийти в себя. Но ведь убежище – это не самое подходящее место для постоянного проживания. Это временное пристанище. Уж не знаю, действительно ли дело в низких потолках, или в том, что я по определению не способен чувствовать себя уютно там, где должен жить. Дома ведь мне тоже неуютно. Хотя в моем доме едва ли может быть уютно хоть кому-то – некоторые комнаты вообще выглядят нежилыми. Не помешало бы сделать там капитальный ремонт, но кому и зачем это надо?

Вообще, все это здорово злит. Не столько то, что я застрял здесь на две недели, сколько то, что меня это так раздражает. Ведь Северусу в обществе низких потолков вполне комфортно. Получается, что мы вряд ли смогли бы ужиться с ним, если бы… ну, если бы нам вдруг взбрело в голову жить вместе, когда-нибудь потом. Хотя это, наверное, не имеет смысла.

Обычно я стараюсь не думать о том, что будет, когда эта война закончится. Я вообще ни о чем не думаю. Возможно, выжить нам не удастся, поэтому я считаю, что нужно радоваться тому, что есть. А потом… ну, потом и разберемся. И все-таки… если мы оба останемся в живых, что с нами будет? Не с ним и со мной, а именно с нами. И будет ли вообще уместно говорить о нас? Или все закончится вместе с войной? Что по этому поводу думает Северус, я не знаю. По правде говоря, я даже не знаю, что сам думаю по этому поводу. Я не хочу терять его, это я могу сказать со всей уверенностью. В конце концов, еще до всего этого я думал о нем и хотел быть с ним. Но, Мерлин, если я даже не могу чувствовать себя комфортно там, где он провел добрую половину жизни, имею ли я вообще право хоть на что-то?!

С другой стороны, если внизу только спать и готовить зелья, это вполне терпимо. Кроме того, если бы я не был здесь заперт и имел возможность пойти туда, куда хочется, возможно, эти проклятые потолки не давили бы на меня с такой силой.

И еще кое-что меня бесит. Точнее, не то, чтобы бесит, но напрягает, что ли. Секс. Активная роль меня тяготит, и я ничего не могу с этим поделать. Если Северус и замечает что-то, то не подает виду. А мне уже выть хочется. И главное, стóит хотя бы попытаться заговорить об этом, он либо притворяется глухим, либо меняет тему, либо вообще куда-нибудь уходит. Я понимаю причину такой реакции, но сколько уже можно, в самом деле?

В общем, поводов для раздражения предостаточно. Но если бы мне сейчас предложили уехать в более приятное место, я бы наотрез отказался. Еще чего не хватало – трусливо сбегать! Северус нужен мне, и я намерен все-таки научиться с ним уживаться. И научить его уживаться со мной, если уж на то пошло. Это не менее важно, мне кажется. В том случае, конечно, если он заинтересован во мне так же, как и я в нем. А вот этого я как раз пока не знаю.

Дни бегут. Сегодня уже Рождество. Лауди вбил себе в голову, что нам жизненно необходимо празднично поужинать, поэтому пытается соорудить на столе нечто соответствующее. Я валяюсь на диване и тупо пялюсь в потолок, украшенный рельефными изображениями магических существ. Голова после вчерашнего работает скверно, реакция у меня сейчас замедленная, поэтому я стараюсь не делать резких движений и прокручиваю в мыслях события Сочельника.

Я был один. Это, наверное, хуже всего. Связь с Гарри я уже давно контролирую, поэтому даже головные боли практически не беспокоят. А вот вчера…

Северус был в Малфой-мэноре, я ждал его, забравшись с ногами в кресло, и пил кофе маленькими глотками. Приступ паники накрыл меня внезапно. Устраивать истерику я не стал, а сразу же достал карту, чтобы узнать, где сейчас Гарри. Оказалось, в Годриковой лощине. Я, конечно, не удивился – все-таки там похоронены его родители. Северус, правда, потом рассказал, что Гарри раньше никогда там не был – вот это меня потрясло. Если меня неделями совесть грызет из-за того, что я слишком поздно вспоминаю о днях рождения мамы и папы, то Гарри она должна сожрать вместе с косточками. Насколько мне известно, он только в одиннадцать лет узнал о себе правду. Может быть, я чего-то не понимаю в этой жизни, но в аналогичной ситуации я бы сразу же отправился на кладбище. Впрочем, не мне его судить.

Как бы то ни было, я оказался в затруднении. Если бы рядом был Северус, проблем бы не было, но я не знал, известно ли ему о грозящей Гарри опасности, поэтому никак не мог решить, нужно ли что-то предпринимать. Я знал, что смогу аппарировать к нему, но ведь для этого мне пришлось бы для начала покинуть территорию Хогвартса, что, мягко говоря, проблематично, и, к тому же, требует немало времени.

Не знаю, к чему бы я в итоге пришел, но в самый разгар размышлений меня накрыла самая жуткая головная боль изо всех, что мне когда-либо приходилось испытывать. Боль проникла в мой мозг и разорвала его на мелкие кусочки. Швырнула меня на пол и наполнила рот кровью из прокушенного языка. Перед глазами была только тьма, об которую я бился, словно рыба об лед, а шум в ушах стоял такой, что я едва слышал собственные крики. А я кричал… нет, не кричал – вопил так, словно меня резали на части.