Дмитрий Щербинин - Ворон

«Румяные» смотрели на птиц с недоумением — уж столько-то «законов» было им было в голову вбито, но среди всех них, видно, не нашлось одного, который бы изъяснял, что надо делать, когда в повозку на которой везут приговоренного к смертной казни слетаются множество птиц, и поют и поют — да так звонко, что и криков толпы за ними не слышно.

Они ждали указаний и, если бы «желтоплащие» сказали им любить птах, так они и стали бы любить. Однако, «желтоплащие» так истомились, что уж не могли ничего сообразить, в головах у них гудело, они махали руками, и мычали, иногда их трясущиеся руки тянулись к плетям, но тут же и опадали без сил.

Наконец, лицо одного из «румяных» расплылось улыбкой. В этой улыбке было что-то младенческое, наивное; что-то доброе.

И, с умилением глядя на него, Барахир не мог понять, как мог он испытывать к этому Человеку чувство ненависти. Как мог он дойти до того, что за удар плетью, нанесенным тем во тьме, в боли душевный, мог он возжелать ему Человеку, милому Человеку — Смерти?!

А «румяный», еще пребывая в нерешительности, еще опасаясь, что его могут остановить — сидел с этой блаженной доброй улыбкой; а потом, не услышав никаких запретных окриков, стал медленно к одной из этих птах, которая на краю телеги сидела, выгибаться. И, чем больше он выгибался, тем больше светлело его лицо, тем сильнее, искреннее становилась его улыбка. Вот он уже дотронулся пальцами до крылышка. Осторожно-осторожно дотронулся, и, когда почувствовал ее мягкие, теплые перышки; улыбка исчезла, и лицо его стало серьезным. Отнюдь не таким бессмысленно напряженным, как раньше — даже что-то прекрасное прояснилось в его чертах. Из этой оплывшей жиром маски, проступало совсем иное, творческое, вдохновенное лицо — такое лицо, каким бы оно могло у него быть, если бы жил он за триста лет до описываемых событий, если бы с детства не вбивали ему в голову всякий бред.

На глазах этот Человек преображался, и нельзя было его не любить, — его способного на такое преображение от одной только птахи небесной. Он был столь же прекрасен, как небо нежданно, после мрачной погоды светом наполнившееся!

Из небытия, из иного, из мертвого мира, вырвалась тут плеть; вместе же с нею и вопль яростный, трясинным, вязким бесцветием ударил, по всему сознанию прошелся:

— Бить их! Би-и-ить!!! — сколько же в этом вопле было ярости! — Они же поют запретное! От этого вы ж с ума сходите! Би-и-ить их! Би-и-ить!

И еще раз промелькнула плеть; еще раз ударила по руке «румяного», оставила там кровавый шрам. Только ударила, и тут же вновь взметнулась, на этот раз в птаху целясь — но она уже вспорхнула.

От первого то удара померк свет, и прежнее тупое напряженьем его черты стянуло — вновь взгляд стал мутным и злобным. Вот он мертвенно-бледный, с красными пятнами, затрясся, в неистовстве стал выкрикивать:

— Да, да — это все мерзкие твари! Простите меня! О-ох — простите!.. — и он вскочил, и выхвативши уж свою плеть, стал вопить с остервененьем. — Все это происки Врага! А, чуть не околдовали меня! Но не околдовали! Нет! Нет! Вот вам, ненавистные! Вот вам, за ваше пение мерзостное!

И он стал бить плетью по воздуху, стараясь сбить хоть одну из этих пташек; и неясно, что было бы, если бы сбил — выдержал бы он такое насилие над совестью своею. Но птахи легко увертывались от его плети; и все так же пели. Он весь вспотел, и по щекам его, вместе с потом, катились слезы. Только вот он сам не знал, почему он плачет — но горько ему было нестерпимо.

А птицы то все пели!

«Желтоплащий», привычно перебарывая свое природное естество, зажал уши, и завопил:

— Немедленно заглушить это! Славьте Жадбу! Проклинайте Врагов! Громче! Громче! Всем крича-ать!!!

Он поперхнулся и бледный, трясущийся отъехал в сторону. Что тут началось! Вопили все! Вопили оглушительно, совершенно непереносимо! Были, либо слова ненависти; либо здравницы в честь Жадбы.

И вновь, как о помощи взывая, повернулся Барахир к старцу; и, хоть зная, что тот не видит его, зашептал:

— А теперь то что? Видите — пришла к ним красота, но вот нашлась же сила которая эту красоту отогнала! Ответьте — откуда такая сила, что и человеческий свободных дух может перемалывать?

А старец шептал в ответ:

Тем временем, их вывезли на площадь, один из боков которой увечила высокая, покрытая ржавыми отеками стена Питейного двора. Вся верхушка стены этой была забита пьяными «крючками» — они там и вопили, и прыгали, и помахивали железными кружками…

Взгляд жаждал простора, взгляд в небо устремлялся. Как высоко, плавно перекручивались облачные скаты, какими же они были теперь светлыми; какое многообразие форм, образов!.. Барахир чувствовал, что это небо любит и его и всех людей. Так ясно у него было на душе!

Ну, а на фоне этих облачных скатов, летали многие-многие птицы, и это были уже не те маленькие птицы — это были птицы большие, и орлы, время от времени, доносились и их голоса. Кажется, они звали его…

Все больше появлялось окон в эту глубину — там оставалась только тоненькая, наполненная слепящей белизной вуаль, но и она расходилась; и часто из таких просветов вылетали все новые птицы — кружили они не только над площадью, но и над всем городом.

Но вот телега остановилась, Барахира стали отковывать, и, когда перевернули и понесли, то он вынужден был оглядеть и площадь. Она была тесно заполнена пьяной, смрадной толпою «крючков». Вопль из них несся чередой грязных волн — а выражение этих, почти одинаковых лиц было такое, будто все они сейчас истерично разрыдаются.

Как же они были сжаты! Какой же между ними смрад стоял! И ведь те, кто стоял не в первых рядах ничего, кроме спин не видели, и при всем желании не смогли бы они оттуда вырваться. Многие задыхались от смрада, орали, кашляли. С выпученными, безумными глазами истерично женщины орали проклятья «Врагам» — именно в них видя причину своего страданья.

Но больнее всего было видеть детей. Ведь и их, по указу Жадбы согнали к этому месту. Они уже не кричали — почти задохнулись. Какому-то малышу сломали руку, но не было никакой возможности вынести его, и теперь он истекал кровью, умирал…