Миа Марч - Время прощать

«Я смогу подержать малышей, которых нужно успокоить, погладить пальчики крохотных новорожденных в отделении интенсивной терапии, покормить из бутылочки…»

Изабел, проведя в больнице годы в качестве добровольного помощника только что пережившим потерю людям, не чувствовала, что могла бы стать волонтером в отделении для новорожденных, словно заключенный ею договор означал, что она может смотреть, но не касаться.

Когда она вернулась с чаем и маффином с черной смородиной, любимой начинкой Лолли, хотя по сравнению с выпечкой Кэт он обещал быть безвкусным, кузина все еще разговаривала с ординатором. Изабел заглянула в палату Лолли, и та знаком пригласила ее войти.

– Великолепно, спасибо, Изабел, – поблагодарила тетка, глотнув чаю. – Пока не забыла… Я хочу, Изабел, чтобы ты кое-что для меня сделала.

– Конечно, все, что угодно.

Изабел уже чувствовала себя гораздо увереннее в гостиничных делах. Завела блокнот, заполненный пометками о том, за чем нужно проследить.

– Твоя мать вела дневник, ты знала об этом?

– Нет… – Изабел застыла.

– Когда я убирала в спальне твоей матери, тогда, много лет назад, я их нашла, два, за последний год ее жизни. Она посещала занятия по ведению дневника в досуговом центре. Я часто перечитывала их, когда только потеряла свою сестру, просто чтобы чувствовать ее присутствие, слышать ее голос. Она писала о том, что приготовит на ужин, о том, что Джун получила солнечный ожог, что ты выглядишь такой красивой, такой взрослой в платье для танцев – просто повседневные семейные дела без всяких прикрас, и я ощущала ее рядом со мной.

Изабел с минуту смотрела на Лолли, изумленная, что та говорит о своей сестре, матери Изабел. И с такой теплотой. Лолли никогда не принадлежала к тем, кто предается воспоминаниям.

«Может, Лолли делает это, потому что не знает, сколько ей осталось времени», – осознала Изабел, и все внутри у нее сжалось.

Она подошла к окну, чтобы иметь возможность смотреть на что-то еще, а не только на Лолли. Ей невыносима была мысль, что тетка может расплакаться. И ей не хотелось знать о существовании дневников. О словах матери. Особенно за тот последний год. Их самый худший год.

– Ты не найдешь их для меня? – попросила Лолли. – Я знаю, в полуподвале полная неразбериха, но они лежат в одном из сундуков… Ты знаешь, как она любила эти старомодные сундуки и покупала их на блошиных рынках.

Напоминание об этом вызвало улыбку Изабел, и она повернулась к Лолли.

– Больше всего она любила сундуки с наклейками.

Мать возвращалась домой с очередным сундуком, и отец Изабел закатывал глаза и спрашивал: «И куда же, Элли, ты собираешься его поставить?» А она улыбалась и отвечала: «Но посмотри, этот сундук побывал в Индонезии! На Бали! И в Австралии!» Изабел вспомнила, как ее мать закрыла глаза и проговорила: «Боже, как бы я хотела увидеть кенгуру А ты, Изабел?» Изабел, даже пребывая в настроении конца света, с наушниками, громкость в которых, как ни странно, убавила, отозвалась: «Вообще-то да. Это мне хотелось бы увидеть». Ее мать торжествующе повернулась к отцу: «Видишь, прыгающие кенгуру привлекли даже Изабел». Это укололо ее, «даже Изабел», но она это заслужила, недовольная домом и «комендантским часом», который постоянно нарушала, и домашним распорядком, на который редко обращала внимание.

Они так и не съездили в Австралию, так и не увидели кенгуру, но на шестнадцатилетие мать подарила ей серебряный браслет с серебряным брелоком в виде крохотного кенгуру. Изабел носила его много лет, не снимая, даже на свадьбе.

– Он прекрасно сочетается с твоим платьем, – с благоговением прошептал ей Эдвард у алтаря. – Словно она здесь.

Изабел закрыла глаза, отдаваясь обоим воспоминаниям. И еще одному, о том дне два года назад, когда только хотела отхлебнуть капуччино в «Старбаксе», как вдруг поняла, что браслета нет. Потерян. В панике она восстановила весь свой путь, заставила сотрудника, готовившего кофе, открыть пакет с мусором, чтобы поискать браслет и там, но так и не нашла. Ни на парковке, ни у себя в машине, ни во всех других местах, где в тот день побывала. Она дала объявления, предлагая деньги, но никто не откликнулся.

– Мне бы хотелось снова перечитать эти дневники, – произнесла Лолли. Она сделала глоток чая, откусила кусочек маффина. – Почувствовать сестру рядом, услышать ее голос, понимаешь?

– Сегодня же их найду, – пообещала Изабел.

«А сама их читать не стану, – решила она про себя. – Между записями о запеченном омаре и находках на блошином рынке мать, наверное, оставила упоминание и о том, сколько горя я принесла ей и отцу. „Ты нас уничтожаешь“, – сказала она мне за несколько месяцев до своей гибели. Мне ни к чему ворошить прошлое».

– Я знаю, у вас с матерью были трения, – вздохнула Лолли, глянув на племянницу. – Но ты тоже, возможно, захочешь прочитать эти дневники. Важно знать правду о ситуации, а не свои представления о ней. Я не знаю, сколько мне осталось, Изабел. Недели? Месяцы? И теперь все это кажется таким глупым – вся эта напряженность в отношениях и отчужденность, отсутствие общения с родней, поведение друг с другом, как с чужими. Я тоже в этом виновата. Но это неправильно.

– Я не хочу вспоминать, какой была, – пробормотала Изабел, стоя у окна.

– Из дневников ты не узнаешь, какой была ты. Они расскажут, какой была твоя мать, о чем она думала. Ее подлинные мысли. А не то, о чем она думала, по твоему мнению. Не о том, какой, как ты полагаешь, она считала тебя. Ты очень многого не знаешь о своей матери.

Изабел глубоко вздохнула. Ей не хотелось читать дневники матери, и она знала, что не станет, не сможет. Столько всего происходит сейчас, и один вид материнского почерка может подтолкнуть Изабел к краю. Но тетка сидела с иглой, через которую в ее кровь вливался яд, и со слезами на глазах. Поэтому Изабел просто взяла ее за руку, крепко сжала и снова заверила, что найдет дневники.

Изабел потребовалось несколько часов, чтобы заставить себя открыть дверь в полуподвал, которая находилась в коротком коридоре между кухонной дверью и задней лестницей, и спуститься по скрипучим деревянным ступеням. Полуподвал был заставлен старой мебелью, которую Лолли планировала заново отполировать или продать, и мебелью из бывшей квартиры Изабел и Джун в доме на две семьи, которую снимали их родители. Изабел сохранила свой комод, старинный, с овальным зеркалом, и заново его отполировала, так что он мало напоминал рухлядь. К стене с полками, заставленными всякой всячиной – от земли для цветов до разбавителя для красок, – были прислонены спинки кровати ее родителей. А дальше, у ряда коротких узких окошек, стояли старые сундуки ее матери.

Изабел насчитала их семь, составленных один на другой в два ряда на выцветшем старом коврике. Она сняла верхний, села, скрестив ноги, на коврик и откинула тонкую деревянную крышку. Одежда. Аккуратно сложенные рубашки и свитера.