Джесси Бёртон - Миниатюрист

– Джек, – уточняет она, испытывая странное волнение, оттого что произносит это имя при муже. – Это он разболтал?

И снова молчание. Зашуршала солома – это новорожденные слепые мышки привычно тычутся друг в дружку. Йохан не в силах встретиться с ней взглядом, произнесенное вслух имя словно разрывает его внутренности, погружает в страшные сомнения, напоминает о его беспечности и страсти. Что ему было нужно от Джека – любви? А остались только горечь от предательства, да печальное осознание, что все было замешено на деньгах, да непомерные амбиции, о которые разбились все надежды.

– У вас большие связи, – меняет тему Нелла. – Вы богаты. Что может вам сделать какой-то судья?

Он долго молчит, глядя в пол. Потом вскидывает руки-спички, словно признавая свое поражение.

– Еще как может. Речь идет о crimen nefandum [12], – говорит он. – Связь между двумя мужчинами. Перед таким обвинением ты бессилен. Одна надежда на Бога. – Руки падают, как плети, он отворачивается, тихо фыркает. – Промолчать – значит признать свою вину. Надо как-то действовать… но есть еще один свидетель.

– Кто же это?

Йохан вздыхает.

– Сие мне неизвестно. Джек знал, что у Ганса Меерманса есть причины меня недолюбливать и что он хочет убрать меня с дороги. Он в курсе моей личной жизни и мечтает со мной поквитаться.

– Но не убить же, Йохан. Все это дела минувших дней. А мстить из-за какого-то сахара…

Йохан по-прежнему глядит в пол.

– Люди способны на всё. Я… мы… сделали его несчастным, Нелла, и не один раз. Вот он на меня и окрысился. А его жена и вовсе никогда меня не любила. И Марин они терпеть не могут.

Нелла тщательно подбирает слова:

– Но Джек иностранец, посторонний. Его никто не послушает. А вы купец Ост-Индской компании.

Он бросает на нее быстрый взгляд.

– Скорее это я для них посторонний.

В его голосе слышится вызов, чувство гордости. А она вдруг вспоминает пиршество в гильдии серебряных дел мастеров, как Йохан в углу разговаривал с купцами, а они отворачивались в сторону. Его поджатые губы, насмешливый взгляд и деланый смех означали: ну да, вы меня терпите, потому что я богат. Они уже тогда все про него знали? Считали, что в их рядах завелся предатель похуже любого англичанина?

– Марин опоздала со своим планом вас женить, – говорит Нелла.

Он улыбается.

– Бедная Марин. Я ведь своими руками топил людей в море. Чтобы все видели. Завязывал их живыми в мешках. – Он закрыл глаза, а Нелла представила себе трепыхающиеся тела и своего мужа, стоящего на корме и наблюдающего за тем, как они идут ко дну. – Значит, на то Божья воля.

– На что?

– Он решил, что пришло время заплатить за мои грехи.

– Прежде вы не говорили о Боге.

Он снова бросает на нее быстрый взгляд.

– Бог пощадил Отто, но забирает меня.

– Или Джека.

У него приподнимается одна бровь.

– Когда мы только познакомились, – говорит Нелла, – вас не интересовали ни Господь, ни Библия, ни грех, ни чувство вины или стыда.

– Почем ты знаешь?

– Вы не ходили в церковь, вы морщились от домашних молитв сестры, вы роскошествовали в вещах и в еде, вы не отказывали себе в удовольствиях. Вы были сам себе бог и исповедник. Вы творили свою судьбу, не позволяя Богу вмешиваться в нее.

В ее словах слышится отчаяние. Но с Йоханом всегда было ощущение недосказанности, намек на что-то, ей пока неведомое. Поделки и записки от миниатюристки вызывали у нее вопросы, порой пугающие, а порой дающие необыкновенную свободу. Ей как бы говорили: будь хозяйкой своей судьбы… но разве эту судьбу не контролировала миниатюристка?

Между тем Йохан пожимает плечами и, отвечая на ее слова, улыбается:

– И куда это меня завело?

– Но разве вы не были свободны? Вы плавали по морям, независимо от бургомистров, судьи и всего такого.

– Это две стороны одной медали. Сорок лет жизни бок о бок с Марин ставят под вопрос саму идею свободы. – Он прижимает ладонь к груди. – Все равно что сорок лет в этой камере. В сравнении с давлением, которое оказывала на меня сестра, твое давление – настоящий подарок. – Он улыбнулся. – Марин есть Марин. Она тайно носит меха и прячет в комнате географические карты. А может, и не только карты.

У Неллы подпрыгивает сердечко.

– Вы о чем? – Ответа она не получает. – Йохан, но почему Господь так поступил именно сейчас?

Он отделывается коротким вздохом:

– Ох, Нелла.

– Почему Джек так поступил? И зачем Меерманс ему помогает?

Она ждет от него честных ответов, ждет, что он поговорит с ней как с равной, но ей достается лишь ставший привычным холодный «совиный» взгляд. Он уверен, что она ничего не знает, это же хорошо видно по двум серым блюдцам, поблескивающим в тюремных сумерках.

– Жизнь – это правда, усиленная ложью. – Он берет ее за руку. – Не успеешь сообразить, как ложь уже превратилась в правду. Или наоборот?

Она молчит.

– В любом случае я рад, что ты пришла.

Ей приятно это слышать, вот только в его словах маловато тепла. Она уже не испытывает такого давления, но душа ее не утешилась. Он все еще держит ее руку в своей, и их переплетенные пальцы создают обманчивый образ супругов. Ну, пусть хоть так, если уж нельзя быть любимой. Ее старая игра: подыскивание замены чему-то настоящему. Она высвобождает руку и нащупывает сухую солому. Подобрав юбки, садится на тюфяк. Оба ощущают, как все далеко зашло. Он усаживается рядом.

– Если я не признаюсь, через несколько недель будет суд, – говорит он. – В любом случае, Нелла, живым я отсюда не выйду. Я сделаю распоряжения относительно тебя, а также Марин и Корнелии. И Отто, если он вдруг вернется. – Он заговорил сухо, по-деловому, как нотариус, оглашающий завещание. – Мировым судьей дело не ограничится. Будет назначено малое жюри присяжных. Амстердамцы забросают меня камнями.

– Но почему?

– Потому что это я. Слишком серьезные обвинения. Чем скандальнее дело, тем больше резонанс. Но все это быстро закончится.

– Йохан…

– Суровые обвинения обычно заканчиваются смертью, – он успевает сделать акцент на последнем слове, – а мировой судья предпочитает умыть руки. Чем больше людей участвуют в ритуале, тем праведнее он выглядит.

– Я поговорю с Джеком, – обещает она. – Я заплачу ему, чтобы он молчал.

– Нелла, деньги нам уже не помогут. – Он прокашливается. – Здесь есть человек по кличке Кровавый Пастух. – Йохан сжимает ее руку. – По профессии священник, по природе монстр.

Последнее слово повисает в сыром воздухе – огромное, непобедимое. Свободной рукой она трогает замерзшее лицо: «Как он сумел выжить тут целых два дня? Я бы и часа не выдержала».

– Мимо меня проносили его жертв, – продолжает Йохан. – С вывернутыми костями – назад уже не вправишь, с болтающимися, как у куклы, руками и ногами. Это те, кто не умер на дыбе. Они станут выкручивать мне конечности, чтобы я во всем признался. И я признаюсь, Нелла. На этом все закончится.