Джули Мёрфи - Пышечка

Я хочу прикоснуться к нему. Хочу потянуться и приветственно его поцеловать. Но не делаю этого, потому что мы не прячемся в полумраке на заднем дворе «Харпи», не обнимаемся в салоне его пикапа. Хоть мы ни разу этого и не обсуждали, наши отношения – по-прежнему тайна.

– С подругой пришла. Она зарплату получает.

– С Эллен?

Я киваю. Я рассказывала Бо об Эл – но всегда в прошедшем времени, потому что не знала, как объяснить столь непривычную пропасть, образовавшуюся между нами. Мне было проще говорить об Эл как о Люси – как будто она часть жизни, которая была до него.

На Бо старая футболка с какого-то баскетбольного турнира и шорты.

– Так странно видеть тебя без рабочей формы. Я еле тебя узнала.

– А я тебя узнал сразу. – Он вытягивает ноги вдоль скамейки. Голые ноги… Я никогда не видела его в шортах. – Так где работает твоя подружка?

Я указываю на магазин.

Бо открывает рот, и я решаю, что его мнение об этом магазине определит мое дальнейшее отношение к нему. Но он не успевает ответить.

– Бо! – восклицает высокая худощавая женщина с каскадом блестящих каштановых волос. Слишком молодая для матери, слишком взрослая для сестры.

Бо бросает взгляд через плечо и поворачивается обратно ко мне.

– Моя мачеха, – шепчет он.

У меня вытягивается лицо. Я с ужасом ждала того мгновения, когда наши миры столкнутся.

Позади мачехи стоит его брат. Ростом он с Бо, но, судя по округлости щек, младше по меньшей мере на год.

– Я совсем потеряла счет времени, – вздыхает мачеха. – У Сэмми ведь в час тренировка. Пора бежать.

И тут она замечает на другом конце скамейки меня.

– А это у нас кто?

– Мэм. – Я встаю и протягиваю ей руку, поскольку я южанка и, что бы ни утверждала мама, манеры у меня безупречные.

– Это Уиллоудин. – Ну вот, он опять называет меня полным именем. – Моя коллега.

– Уиллоудин. Язык можно сломать.

Я выдавливаю улыбку и собираюсь поблагодарить ее сама не знаю за что, но тут слышу голос Эл у себя за спиной:

– Можно просто Уилл.

Сглотнув, я киваю.

Мачеха Бо склоняет голову набок, словно увидела нечто совершенно очаровательное.

– А вы?..

– Это Эллен, – отвечаю я за нее. – Моя лучшая подруга. – Я делаю глубокий вдох: – Эллен, это Бо. Мы вместе работаем.

Бо приветственно машет, но Эллен касается его руки и говорит:

– Очень приятно познакомиться.

Его мачеха улыбается.

– Само очарование!

Я знаю, что Эллен любит Тима, но меня пронизывает и парализует ревность. За это лето я придумала массу причин, по которым не стоит рассказывать Эллен о нас с Бо. Однако, как ни крути, я знаю точно: для Эллен молчание – все равно что ложь (если не хуже).

– Вы, наверное, обе учитесь в Старшей школе Кловера?

Мы одновременно киваем.

– Как чудесно! Значит, в первый школьный день Бо не будет одиноко.

– Что? – выпаливаю я.

В наших с Бо отношениях многое оставляет желать лучшего, но кое-что в них идеально: за пределами работы наши миры не пересекаются. И, пока это так, мне легко верить, будто я обычная девчонка и встречаюсь с обычным парнем.

– Да, Бо и Сэмми уходят из «Святого Креста». – Она слегка хмурится. – Но все будет хорошо. Перемены всегда к лучшему, правда, мальчики?

Они молчат. Губы Бо сжаты в тонкую линию, и я понимаю: он знал и молчал все лето.

– Лорейн, – говорит он мачехе, – нам пора, у Сэма тренировка.

Потом забирает пакеты, а мачеха идет вперед, покачивая бедрами. Вот и все. Ни взгляда, ни даже пожатия плечами. Ни единого намека на то, что я получу объяснение.

Во мне закипает ярость – от щек до самых кончиков пальцев.

– Офигеть! – взвизгивает Эллен. – А он симпотней, чем ты рассказывала!

– Пойдем уже.

Я срываюсь с места и иду к парковке.

– А ты заметила, какие у него взъерошенные волосы? Так эротично! А эта его щетина?..

О, я заметила. Конечно, заметила. Но теперь это уже не важно, потому что нашим отношениям придется положить конец.

Мои мечты о романе за пределами школы рассеялись как туман. Я уже нафантазировала, как переживу школьный год: мы будем приходить на работу и оставлять реальность за порогом. Никаких вопросов, лишь мы вдвоем.

Наверняка есть причина, по которой Бо не рассказал, что меняет школу. Причина должна быть. Но даже если ее нет, с этими отношениями все равно нужно покончить: я не могу позволить им проникнуть в мою настоящую жизнь.

Я не хочу быть посмешищем. Не хочу быть той, на кого все пялятся с одной-единственной мыслью: «И что он в ней нашел?»

Все свободные вечера этого лета я проводила, уткнувшись в ноутбук в своей комнате, где полки, забитые летним чтением, нависали надо мной немым укором. Но сегодня у мамы идея фикс – вместе смотреть телевизор, пока она мастерит реквизит для танцевального номера, открывающего конкурс.

Поставив ноутбук на подушку, я сижу на диване напротив места, где раньше всегда сидела Люси. Мама подвинула свою корону, прикрытую стеклянным колпаком, с середины каминной полки, освободив место для урны с прахом Люси. Этот маленький жест напоминает мне о том, что мама – больше чем просто победительница конкурса красоты.

Она возит утюгом по вощеной бумаге, приклеивая какие-то украшения к скатерти из грубого хлопка (видимо, для официального обеда).

– Я тут видела на днях рекламу этого спецвыпуска, – говорит она и щелкает по каналам, пока не находит MTV .

Камера следует за девушкой, идущей по заснеженному микрорайону. Девушка довольно крупная, и живот у нее свисает над джинсами. Я мгновенно понимаю, что будет дальше.

Ненавижу, когда в сериалах и фильмах показывают толстых. Потому что мир готов смириться с толстой девушкой на экране только при условии, что она либо бесконечно собой недовольна, либо чья-то лучшая подружка-хохотушка. Так вот я – ни то ни другое.

Тем временем нам демонстрируют совершенно обычную человеческую жизнь: девушка гуляет, ест. За кадром раздается голос диктора:

– Шестнадцатилетняя Присцилла из Бриджпорта, штат Коннектикут, – сластена, но жизнь ее сладкой не назовешь. Присциллу с детства дразнили и высмеивали, и она решила покончить с лишним весом. Она еще не в курсе, но на MTV услышали крик ее души. – Камера наезжает на задницу Присциллы. У нее такой тип фигуры, когда попа как бы сужается книзу, отчего кажется, будто в заднице застряли трусы.

Потом кадр сменяется заставкой – фиолетовый экран с названием, стилизованным под штамп об отказе: «ПРЕОБРАЗИ МЕНЯ: НАДОЕЛО БЫТЬ ТОЛСТОЙ».

Я бросаю взгляд на маму, но она поглощена реквизитом. С одной стороны, мне хочется пойти запереться в комнате, с другой – узнать о дальнейшей судьбе Присциллы Убогой, поэтому я все-таки остаюсь. Если выяснится, что Присцилле приходится еще сложнее, то я по крайней мере уйду с чувством, что мне повезло больше бедняжки.