начинает пускать ростки . К нему прокладывается тоннель из будущего, где эта вещь будет продаваться, и назад во времени, обратно к нам. Тоннель, по которому мы можем идти, конечно, только в одну сторону – против течения, так сказать, – но внутри которого на каждом метре можно остановиться и продать свое место с прибылью или убытком, в зависимости от того, насколько яркий свет сияет нам в конце этого тоннеля в конкретный момент. Прости за такой грустный образ – смерть тут ни при чем. Чаще всего, как я уже сказал, можно выбраться наружу раньше времени, через более или менее ржавый и финансово привлекательный люк в стене или поменяться местами с кем-то другим, это еще называется «своп», поэтому свет никогда не бывает смертью, а бывает товаром и у него тоже есть жизнь, его тоже можно продать, забывать об этом не стоит». Было ощущение, будто мы лежим в палатке на вершине высокого и унылого здания. Ночи пролетали мимо. «Алвин, – сказал я осторожно, когда на несколько минут воцарилась тишина и я понял, что теперь к нему можно обратиться. – Алвин?» – «Да?» – «Ты спишь?» – «Если бы я спал, как бы я с тобой тут болтал?» – «Да, точно… но, Алвин, сегодня ты что-то крутовато! Ты же этот муниципалитет разорил – взял и впарил им кредитный своп. Как только рыночные процентные ставки начнут расти, сработает пусковой механизм, и тогда…» – «Но, дружок, – ответил он, – ясно же, что мы зарабатываем деньги, которые теряют другие. С деривативами иначе не бывает. Впрочем, это не значит, что мы стараемся ради их потери». – «Значит, это просто-напросто финансовый рычаг…» – «Да, так и есть, без него рынка вообще бы не было… Это настолько очевидно, что тут и думать нечего». Для меня подобное было невозможно, но я вполне представлял себе, что тот, кто варится в этом уже много лет, вполне способен удержаться от злорадства в адрес тех, кто вынужден нести потери. Способен вывести их за скобки; для этого нужно лишь задействовать волю, которая медленно приходит в движение и скрывается в самом человеке, так что в конце остается только его собственная победа. Вынесенные за скобки и сами об этом не подозревают. Откуда берется эта способность? Как от нее можно избавиться? Когда окно запотело и комнату заполнил белый свет дня, Алвин заснул, а я осторожно закрыл и опустил его ноутбук на пол. Процессорный кулер затих, словно перестав дышать. Суровое лицо Алвина казалось разительно белым на фоне темных волос, а плотно сжатые губы лишь слегка напоминали рот. Меня охватила грусть, большое серо-белое ощущение, где на внешнем краю парил темный объект, который я не мог удержать. Иногда я замечал угол или излом, но, как только направлялся к нему, чтобы рассмотреть этот объект, он исчезал, и когда я собирался вернуться к зыбкой исходной точке, он тоже исчезал. Хотелось плакать. Я скучал по бывшей жене и по нескольким друзьям, которые у меня здесь когда-то были, по всем тем, кто от меня отступился, или тем, кого я сам покинул, хотя они давали понять, что нуждаются во мне. Внезапно мне в голову закралась мысль, что тогда я потерял свою жизнь, передал управление кому-то другому. А теперь я одинок, и мне все равно. Руки Алвина были не сложены – они скорее запутались в вынужденной хватке, как будто с наступлением сна бросились искать друг друга. «Я никогда не был в Румынии». От удивления я вздрогнул под одеялом. «Ты когда-нибудь был в Румынии?» – губы Алвина шевелились. «Нет, – прошептал я. – Никогда». Мы прибыли в Бухарест поздно вечером и взяли такси от аэропорта до отеля. Полупьяные после полета, мы бросились на бордовое покрывало и смяли два полотенца, сложенные в виде лебедей. Лежа с ноутбуками на животе, проверяя цены на акции и получая заявки на деривативы, мы как бы освещали комнату. Через час, когда из ванной полился аромат эвкалипта, смешиваясь с запахом наших носков на батарее, я почувствовал себя как дома и совершенно забыл, что мы в Румынии. «Я все!» – крикнул Алвин. Я сбросил одежду, проскользнул мимо него у раковины и вошел в ванную. «Почему ты не берешь бесплатный шампунь?» – спросил я через занавеску. «Пускай им еще кто-нибудь воспользуется, – сказал он, протягивая мне маленькую бутылочку в форме торса. – Я наткнулся на эту штуку в ЮАР в 2008 году и после этого не пользовался ничем другим. Попробуй сам». Я выдавил небольшую каплю из бутылки – «Ароматерапия: снятие стресса» – и втер ее в голову. Мощная прохлада проникла под кожу, как внутренняя шапочка из сотни крошечных массирующих рук. «Потрясающе», – сказал я, чувствуя, как пар очищает мои дыхательные пути, и выдавил еще шампуня. «Да, скажи? – ответил Алвин. – И кстати, у тебя все в порядке со спиной? С напряжением и телесными блоками этот шампунь тоже работает». Дотянуться до больного места под лопаткой было невозможно, и Алвин, должно быть, заметил мои потуги, потому что сказал «позволь мне» и просунул руки в щель между двумя занавесками. «Спокойно, я тут стою, снаружи. Дай мне шампуня». Я выдавил каплю, оливково-зеленую и вязкую, ему на руку и отвернулся. Рука Алвина двигалась вверх от поясницы, пока я не сказал: «Ой-й, да, да, вот тут!» Затем он надавил на кожу, и напряжение исчезло. «Ты вообще очень напряженный». Его рука задвигалась дальше, вверх до моей шеи и снова вниз по левой стороне позвоночника. «Эфирные масла получают из такого вида эвкалипта, который называется деревом лихорадки. Разве это не чудесное название – дерево лихорадки? Дело в том, что раньше их много сажали в районах, где бушевала малярия. Эти эвкалипты способны осушать болота, в которых вылупляются личинки малярийных комаров». Он сел на пол по другую сторону занавески и теперь массировал мне заднюю часть бедер. «Активное вещество в масле довольно сильное… Эвкалиптол… Иногда, в очень жаркие и тихие периоды, эвкалиптовые деревья выделяют столько масляного пара, что небольшая искра, например от сигареты, может вызвать взрыв и лесной пожар. Повернись». Он шлепнул меня по икре, и я развернулся. В комнате было так много пара, что я больше не видел щель между занавесками или то, что было с другой стороны. Я запрокинул голову и смотрел, как вода льется из воздуха – предназначенный для меня горячий дождь. «Еще шампуня». Я выдавил каплю в сложенные чашей руки. Они распределили жидкость между собой и начали массировать меня ото лба вниз. Алвин продолжил говорить, но я больше его не слушал. Слова выныривали из воздуха в виде сгустков голоса и воды, опускались на мое лицо и грудь вместе с руками, подушечки пальцев надавливали на мои мышцы, и я ощущал их нежность. От рук Алвина по моему телу распространялись камфорные тепло и холод. От паха руки двигались дугами вокруг моих гениталий и дальше вниз по бедрам. Эвкалипт, словно живой костюм под кожей, покрывал все мое тело, за исключением тех мест, которые руки оставили нетронутыми: глаз, рта, паха и ягодиц. Но в остальном теле ощущения были такими сильными, что глаза, рот, пах и ягодицы словно исчезли, превратились в ничто, в бездонные дыры, способные поглотить все, что к ним приблизится. Где-то внизу живота появилось давящее чувство, и оно все усиливалось, как будто нечто темное сжималось, стремясь к одной точке, и когда руки Алвина сомкнулись вокруг моих лодыжек, а щека прильнула к занавеске, оно сжалось так сильно, что совсем исчезло. На десять секунд я оказался в воронке времени и увидел на другом конце только себя. Было очень одиноко. После этого мы, обернув вокруг бедер полотенца, легли в постель и выкурили одну сигарету на двоих. На следующий день мы без устали катались по Бухаресту на самокатах, которые Алвин привез в спортивной сумке. На тротуарах не было плитки, и они приятно гудели под колесами самоката. Украшенные орнаментами здания, гармоничные, округлых форм, сменялись большими панельными домами, построенными при социализме. У перехода в метро стоял мужчина, зажав в вытянутых руках ножи для чистки огурцов. С веревки у него на шее свисали длинные полоски темно-зеленой кожуры, высушенной солнцем, – доказательство того, что орудия и впрямь исправно выполняют свою функцию. Другой мужчина вручил мне листок со странной иллюстрацией: на фоне пляжной лагуны в сумерках – похожая на Барби девушка в белом бикини, верхом на ракете, летящей в правый верхний угол; ракета прозрачна, поэтому видны три слоя, из которых она состоит: три члена, вместившие друг друга, постепенно увеличивающиеся в толщине и длине, на что указывает и нарисованная параллельно им измерительная линейка. Я сложил листок и убрал его в карман своих защитного цвета брюк. На пешеходном переходе женщина с глазами цвета ириса уронила арбуз. Небо пряталось за электрическими проводами, натянутыми между деревянными столбами. «CABINET PSIHOLOGIC» – гласила вывеска на желтоватом доме с потрескавшимися стенами. Ватага детей сгрудилась вокруг перевернутой вверх дном стеклянной банки, в которой сидел жук. Из вентилей под навесами кафе на мою горячую кожу пылью падали мелкие капли воды. Пластиковые банкноты в холодных руках Алвина было невозможно порвать, замочить, поджечь. Он сказал: «Все мое – твое». «Спасибо» замерло на моих губах, как будто кто-то прикоснулся к ним длинным холодным пальцем. Я помню все его движения до мелочей: бедра против руля самоката, центр тяжести чуть ниже колен, то, как он наклонялся, преодолевая неровности дороги, едва заметная ироничность, с которой он сжимал в пальцах сигарету. В тот день даже самолеты были красивыми. Грязный воздух. Трава на расколотом асфальте. Терпкий запах говядины и другой убоины на рынке на окраине города. Великолепная мясная лавка, плавающие в крови осы. «Я никогда не пользуюсь общественным транспортом», – сказал Алвин. Мы сидели на темно-зеленых садовых стульях на огороженной стоянке перед киоском и обедали. Это было прямо рядом с широкой подъездной дорогой, многоквартирными домами и автомастерскими – мы добирались сюда битый час после того, как пересекли железнодорожные пути, огибающие город с запада. Под зонтиками в пяти метрах от нас сидела группа мужчин в рабочей одежде. Они пили пиво, курили и смотрели телевизор. Шум транспорта сюда не проникал, а телевизор и мужское молчание создавали ощущение бара или клуба, где время замедляется. Большинство из них были моего возраста, а один – ровесником Алвина. Кожа на их лицах была сухой и твердой, словно на руках. Они повернули головы вслед официантке не старше двадцати лет – судя по всему, дочери хозяина киоска. Каждые десять минут она выходила с новым прохладительным напитком и плиткой шоколада для Алвина и меня, потому что Алвин заранее сделал заказ и доплатил, чтобы она подавала еду постепенно. Теперь официантка наполнила наши пластиковые стаканчики черным напитком, похожим на колу, но оказавшимся ужасно горьким, почти как антибиотик. «Когда ездишь на самокате, видишь целое, – сказал Алвин. – А когда резко перемещаешься из одного места в другое под землей или в салоне самолета, нарушается непрерывность… ох, блин, я пробовал этот напиток раньше! Это же просто чинотто по-румынски!» Он с отвращением поднес стаканчик к лицу. «Ровно это… Я уже пил!» – сказал он и вылил жидкость на тротуар. Немного придя в себя, он продолжал: «И все равно город как будто остается поверхностным. Из-за скорости, я думаю… этого скользящего движения, в котором на все смотришь. Так нечего и надеяться понять хоть что-то». Вдруг кто-то вырвал у меня из руки стаканчик и тоже вылил его содержимое. Я поднял глаза и увидел высокого загорелого мужчину в рабочей одежде. Он поставил мой стаканчик на стол и кивнул, указывая на дорогу. Мы вопросительно посмотрели туда и снова на него. «Yes», – сказал он, глядя мне в глаза. Он скрестил на груди руки и смотрел, словно на ребенка, терпеливо и решительно. Мне сделалось стыдно. «Чего же он хочет?» – спросил Алвин. «Я думаю, он хочет, чтобы мы ушли», – сказал я. «Да мы же просто сидим и едим…» «Yes», – повторил мужчина. Из киоска вышел молодой парень в черной майке и с пакетом в руках. Пакет, в котором лежали все наши покупки, он положил Алвину на колени. «Okay», – сказал Алвин и собрал все, что было на столе, кроме бутылки чинотто. Мы встали, разложили самокаты и покатили прочь. Из карманов Алвина и спортивной сумки торчали бутылки и свертки. Вернувшись в центр, мы оставили позади точную копию Триумфальной арки. Бульвар шириной метров сорок посередине был разделен цветочными клумбами и фонтанами с кислотной подсветкой – синей, розовой и серебристой. На каждом шагу здесь встречались магазины одежды под такими названиями, как, например, «Жертва моды» и «Шопинг дешевле терапии». В старом городе мы остановились у уличного театра, сложили самокаты и встали среди зрителей. Тепло исходило не только от тех, кто стоял рядом, – оно окутывало нас однородным облаком, созданным всеми, кто был вокруг. Зрители не сводили глаз со сцены. Солнце село, но в небе все еще оставался его след – голубой отсвет, немного смягчавший тьму. У кого-то на плечах сидели дети, а кто-то смеялся, запрокидывая голову, когда происходило что-то забавное. На сцене, примерно в двадцати метрах перед нами, стояли на ходулях двое – один с барабаном, другой с маленьким духовым инструментом на шее – и играли средневековую песню, добавляя в нее джазовые нотки. Два человека, в красном и зеленом рыцарском облачении, подошли друг к другу и сердито что-то проговорили. Рядом с музыкантами они походили на гномов. Я повторил их слова вслух. Удивительное сочетание звуков пробежало по моему телу и вышло через рот, и я, хоть и не зная румынского, ощутил радость. Так же машинально я повторил следующую реплику, а Алвин ответил мне, повторив реплику другого рыцаря. Теперь они бросились вперед, сцепились друг с другом за локти и навалились, стараясь повалить противника на землю. Рыцарь в зеленом сдался и, чтобы не упасть, отступил назад и приподнял красного, так что тот на несколько секунд завис в воздухе почти в горизонтальном положении, но потом опустился и тоже приподнял зеленого. Драка переросла в танец, два тела, как лист на ветру, выделывали сальто-мортале, крепко держась друг за друга. Они продолжали кричать – танец был продолжением ссоры, – а мы повторяли. Внезапно рыцари остановились, не разжимая хватки, с которой и начался танец. Их ноги заскользили, а тела напружинились, и тут они оба упали на землю, лицом друг к другу. Повисла тишина. Они подняли головы и посмотрели друг другу в глаза. Один что-то сказал громко и ясно, но нежнее, чем прежде, и, когда я повторял его реплику, вокруг разразились аплодисменты. Я повернулся к Алвину и во все горло выкрикнул эту реплику, а потом еще раз и еще, пока кто-то не положил мне на плечо руку. Усмехнувшись, какая-то молодая женщина сказала мне по-английски: «Вы знаете, что только что сказали вашему сыну?» – «Нет, – сказал я, – и это просто мой друг». – «Вы ужасно говорите по-румынски». – «Но что я сказал? Что это значит?» – «Вы сказали: “Брат мой, никогда больше не оставляй меня”». Не знаю, слышал ли это Алвин – он, как всегда, казался равнодушным: вытянутый в линию рот и глаза-гайки. На его лице не дрогнуло ни единой мышцы. Вернувшись в отель, мы по очереди приняли душ. «Возьми мой шампунь», – сказал он, проскользнув в ванную мимо меня. Лежа с ним рядом, физически измученный и неспособный заснуть, я испытывал необъяснимую радость. Густая тишина, тяжелое дыхание – каждый из нас знал, что другой не спит. Эта уверенность, большая и глубокая, наполняла комнату, и если я ее чувствовал, то и Алвин тоже. Ночью я услышал, как он сел, свесил ноги с кровати и натянул одежду. Он встал и осторожно взял заранее уложенную спортивную сумку, но бутылки застучали, и он остановился. Наверное, он стоял и прислушивался, не разбудил ли меня, хотя я предпочел бы думать, что эти несколько секунд он сомневался, раздумывая, не вернуться ли ему, спящему, витающему в своих мыслях. Он ушел, а я еще несколько часов пролежал в темноте. Когда комната озарилась белым утренним светом, я собрал вещи и выехал из отеля на самокате, который он оставил. В аэропорту мне сказали, что у меня нет денег. Ни одного из моих счетов больше не существовало, мои дебетовые карты бесполезны и ни к чему не привязаны. Я положил на прилавок наличные, и мне сообщили, что их хватит на билет на поезд. Непрерывность поездки меня успокоила. Вернувшись в Копенгаген, я пошел в банк в надежде связаться с сотрудником, который знал меня и мог мне помочь. Руины до сих пор не убрали. Я забрался на кусок мрамора и оглядел обломки. Они были раскиданы повсюду, выдаваясь во все стороны, как озеро, полное мусора – серо-стального, серо-белого и желтоватого, с деревянными вкраплениями. Повсюду висел густой рой насекомых и темный сладковатый запах гнилых чайных листьев. Я бегал от обломка к обломку, рассчитывал прыжки и приземлялся точно – тело слушалось меня, как в молодости. Я подошел к щели между двумя большими кусками мрамора, которая растянулась на несколько метров вниз и в которую, казалось, можно было пролезть. Держась за камни, я спустился, отыскав в неровных стенах точку опоры. Воздух стал плотнее, темное от насекомых небо заполняло раскол, мои ноги достигли твердого дна. Я позволил себе упасть, согнулся пополам и продолжил на четвереньках путь через мрачно зияющий передо мной узкий тоннель. На ощупь мрамор был твердым, и то тут, то там мне приходилось подтягивать колени к животу или изгибаться, чтобы не наткнуться на что-то острое. Тоннель сузился и повернул в сторону. Я пополз на локтях, выгнув спину, дальше и вдруг просунул голову во что-то вроде комнаты – большой пустоты, образованной рухнувшим зданием. Крупные глыбы камня удерживали сталь, штукатурку и дерево, но все материалы были настолько неровными и потрескавшимися, валялись так беспорядочно, что точно определить их масштаб было невозможно. Сотрудники банка лежали повсюду, съежившись, согнувшись или обхватив колени руками – в позах, навязанных зубчатыми стенами пещеры, с ноутбуками на коленях и животах. Их лица были грязными и болезненно-бледными, некоторые защищались от грязного воздуха масками. «Вы кого-то ищете?» – спросил молодой человек. Он подошел ко мне и помог мне выбраться из стены. «Нет», – сказал я и пробормотал имя администратора отдела цифровых коммуникаций. «Следуйте за мной». – И он повел меня вперед сквозь трещины и дыры, ползя, карабкаясь или наклоняясь в зависимости от пространственных условий. Он так изгибался, что мне казалось, будто проходы тянут или всасывают его тело. Будто какой-то глубоко залегший разум или воля погрузили банк в руины и теперь вынуждали его сотрудников принимать новые формы. Люди обустроили себе рабочие места в самых неожиданных закутках. Электроэнергия текла вдоль и поперек, четко вырисовывая связи между отдельными частями. Я вообразил чудовищную и дырявую громаду, измельченные строительные материалы, сваленные муравейником и удерживаемые интернет-волнами и движением, органическим дыханием в каждом воздушном мешке. Из глубины донесся хор пальцев, стучащих по клавиатуре. Мы пролезли под отогнутую стальную пластину и попали в другую пещеру. Посередине в позе лотоса сидела на подушке администратор отдела цифровых коммуникаций, а перед ней стояли три монитора. На куске мрамора возле ее правой руки покоилась мышка. «Хороши же вы, – усмехнулась она, – вы еще десять дней назад должны были явиться, разве нет?» – «Да». – Я шагнул вперед и, пнув ногой камушки, пустился в объяснения, непонятные даже мне самому. Секунд через десять камушки поглотила вода. «Забудем об этом, – сказала она, отмахиваясь от моих оправданий. – Давайте к делу».
Читать дальше