Рейчел Кейн - Тёмный ручей

Но у нас уже не было дома.

Это Брэйди, а не я, без конца задавал испуганным голосом вопросы, когда нас привезли в полицейский участок: «Где моя мама? Когда мы ее увидим? Можно нам пойти домой? Где мой папа?» Я была старше и понимала, что полицейские не ответят ни на один из этих вопросов, – и уверяла себя, что ничего страшного не произошло, это все просто одна большая дурацкая ошибка.

Полицейские дали нам газировку и чипсы и отвели в комнату, где лежали игрушки и игры в коробках – но все это было или сломанным, или слишком детским для нас. Помню, что у меня с собой была книга, которую я читала в тот день – но так и не дочитала. Брэйди… «Нет, прекрати думать о нем как об Брэйди, его зовут Коннор, теперь он Коннор». Так вот, мой брат достал книгу из мусорки, куда я ее выбросила. Даже не помню, как она называлась.

Наверное, это была первая книга, которую он вообще по-настоящему прочитал. Он начал читать в тот день, когда сгорела наша прежняя жизнь.

Я знаю, что никогда не смогу дочитать эту книгу. Может быть, именно поэтому не помню ни ее названия, ни содержания.

За нами приехала бабушка – она всю ночь летела на самолете – и забрала нас в свой дом. Это бабушка объяснила нам, что папа оказался убийцей, а маму арестовали за то, что считали, будто она помогала ему. «Ваша мама не сделала ничего плохого», – твердила она нам снова и снова, и тогда это казалось правдой. Маму выпустили из тюрьмы, ее сочли невиновной, и когда она вернулась к нам, я была ужасно рада, так рада, что наконец заплакала.

Сейчас все у меня внутри разбито, и я не могу плакать. И не чувствую ничего, кроме абсолютной, всепоглощающей злости.

Она лгала нам. Все это время. Она – чертова лгунья.

Я поднимаю взгляд, когда Хавьер, стоящий у окна с чашкой кофе в руке, говорит:

– Она здесь. – Поворачивается, чтобы взглянуть на Кецию, которая сидит в кухонной зоне, одетая как для работы – форменный китель, брюки, пистолет и жетон, – и это заставляет меня вспомнить, что она детектив, как и ее начальник Престер. Хорошо. Может быть, она может арестовать маму и снова увезти ее подальше от нас, на этот раз навсегда. – Сэм с ней.

– Не поднимай шум сразу, – отвечает ему Кеция. – Давай сначала выслушаем версию Гвен.

Смотрю на Коннора. Я держу его за руку, его ладонь неподвижно и вяло лежит в моей. Гадаю, слышал ли он вообще их разговор, но потом брат забирает у меня руку, сует закладку в книжку, которую читал, и откладывает томик в сторону. Затем встает. Я тоже.

Бут лает низким и угрожающим грудным лаем, и это придает мне ощущение безопасности. Руки у меня мерзнут, и я сую их в карманы. Сейчас мне все кажется совершенно ясным – и одновременно все разваливается. Я знаю, что не могу доверять ей. Я не могу доверять никому, никогда больше, потому что я верила своей матери, а она лгала нам.

Я просто хочу, чтобы всё это поскорее закончилось, и в то же время чувствую, что какая-то часть моей души хочет плакать, разбить что-нибудь, убежать прочь, рухнуть наземь и свернуться калачиком. Как будто всё во мне разбито на мелкие осколки и я уже не знаю, как собрать заново хотя бы часть себя.

Коннор выглядит спокойным. Слишком спокойным.

Хавьер выходит на крыльцо, и Бут замолкает. Слышится какой-то тихий разговор, потом дверь открывается. Это мама.

Моя первая мысль: «У нее усталый вид». Вторая мысль: «Почему она обмотала шею шарфом? Она не любит шарфы». Как-то раз я купила ей шарф. Она поблагодарила меня, но надела его лишь однажды. Этот шарф тусклого серо-стального цвета, и она плотно обернула его вокруг шеи.

Может быть, она больна… Мне все равно. Надеюсь, что она умрет. Надеюсь, она упадет и умрет прямо сейчас, и тогда я смогу переступить через нее и уйти.

Мама бросается, чтобы обнять нас, но облегчение на ее лице переходит в боль и замешательство, когда мы с Коннором, не сговариваясь, отшатываемся прочь от нее. Она замедляет шаг, останавливается и спрашивает:

– Солнышко, что случилось? – Сначала она обращается к Коннору, и голос ее звучит неправильно. Хрипло, низко, слабо. Может быть, она действительно больна. Я хочу ударить ее в горло, и эта мысль настолько реальна, что перед глазами у меня стоит красная пелена и я дрожу с головы до ног. «Не смей даже прикасаться к нему!»

Коннор ничего не отвечает. Он почти не разговаривает с тех пор, как мы его нашли. Мама смотрит на меня. В ее глазах слезы, фальшивые слезы фальшивой мамы, и я ненавижу ее так сильно, что меня чуть ли не рвет.

– Ланни, в чем дело?

И тогда я кричу. Этот крик вырывается из моей груди неуправляемо и резко, точно взрыв:

– Да пошла ты!..

Хавьер становится между нами, и это хорошо, потому что я кидаюсь на нее и он удерживает меня. Пытается что-то сказать, но я не слышу его. Как ни странно, но при этом я ясно слышу слова Кеции:

– Не поднимать шума уже не получится. – Она не сделала ни шага в нашу сторону, но стоит в полной готовности и смотрит на Коннора.

Мне нужно позаботиться о брате, поэтому я прекращаю кричать, поворачиваюсь и стараюсь успокоиться. Обхватываю Коннора обеими руками, но он словно бы не замечает этого.

Он смотрит на маму так, словно никогда в жизни не видел ее.

Та пытается что-то говорить, но выходит лишь хриплый шепот:

– Боже, милые, что я сделала не так…

– Я не знаю, Джина , что ты, по твоему мнению, сделала не так. Всегда лгала нам? – Голос мой звучит как обычно, разве что слишком громко. Мне хочется оттолкнуть ее, вытолкать ее прочь из нашей жизни. Я хочу защитить брата, потому что знаю – это причиняет ему боль, от которой я никогда не смогу его избавить. Это моя задача – защищать его, и я не справилась. Не смогла.

Потому что она сделала это с ним. С нами.

Мама плачет. Слезы текут по ее лицу, она по-прежнему протягивает к нам руки, но мы отступаем назад. Хавьер все так же преграждает ей путь.

– Сядь, Гвен, – говорит он.

– Она не Гвен, – возражаю я. – Она Джина. Джина Ройял. И всегда ею была.

– Я не знаю, что происходит, – говорит мама. Но что-то в ее взгляде – какая-то слепая, как у загнанной крысы, паника – подсказывает мне, что она уже знает. Я привыкла считать свою мать всемогущей, сильной, почти суперчеловеком. Я видела, как она бросается в драку, даже зная, что не сможет выиграть ее. «Ради нас», – шепчет мне частица моего разума, но я быстро затыкаю ее.

Я знаю, что мама не супергероиня. Она человек, как и я. Как Коннор. Как все остальные. Мне кажется, что я поняла нечто важное и при этом горькое. Она, в конце концов, просто человек.

И она плохая. Она такая же, как папа. Нет, она хуже, чем папа, потому что он не промывал нам мозги и не заставлял нас поверить в то, что верх – это низ, а правильное – это неправильное. Папа никогда не внушал нам, будто он невиновен. А она внушала. Это намного хуже, и я никогда, никогда не перестану ненавидеть ее за это.