Рейчел Кейн - Тёмный ручей

– Я хочу, чтобы ты ушла, Гвен, – отвечает Хавьер. – И не возвращалась, пока все это не закончится и у тебя не будет подлинных доказательств того, что ты сейчас утверждаешь только на словах. Сейчас тебе нельзя быть рядом с твоими детьми. Это им вредит.

Почему-то это меня удивляет. Я не думала, что он будет на нашей стороне. Или Кеция. Но они встают на нашу сторону. Против мамы.

Это хорошо.

Мама тоже не может поверить в это.

– Хави…

– Если ты сможешь доказать то, о чем говорила, если за этим действительно стоит «Авессалом», тогда и поговорим, – вмешивается Кеция. – Тогда я первая призна́ю, что была не права. Но сейчас я буду дурой, если не поверю собственным глазам, – а они говорят мне, что ты помогала Мэлвину Ройялу переносить какую-то несчастную девушку в камеру пыток. Если это правда хотя бы отчасти, ты не заслуживаешь того, чтобы когда-либо еще увидеть своих детей.

Мама прижимает ладонь к губам, словно сдерживая крик или рвоту. На ее лице читается… шок, паника, я не знаю. Но ей больно. «А мне плевать, – сердито говорю я себе. – И хорошо. Я надеюсь, что ей больно».

– Если я действительно делала то, что показано на этой записи, то зачем мне охотиться за ним сейчас? – спрашивает мама. Ее голос дрожит так сильно, словно вот-вот оборвется. – Какой это имеет смысл?

– Это имеет смысл, если ты пытаешься вернуться к нему и снова действовать сообща, – отвечает Кеция, и мама застывает в неподвижности. Мой желудок подкатывает к горлу, потому что это может быть правдой. Возможно, мама и папа всегда действовали вместе. А может быть, и до сих пор продолжают действовать.

– Неправда, – говорит мама. Это звучит слабо. Это звучит как ложь, и я снова начинаю ненавидеть ее всей душой.

– Это ты так говоришь. Возможно, эта игра в невинную жертву с самого начала была ложью и ты всегда сотрудничала с «Авессаломом». Тем больше причин держать детей подальше от всей этой грязи.

Неожиданно в моей памяти вспыхивает картина, которая замораживает поток ненависти, струящийся через меня. Мама, спускающаяся по лестнице в подвал Лэнсела Грэма. Ужас на ее лице, когда она осознала, что именно видит.

Счастье, когда она увидела нас с Коннором невредимыми.

Это не сочетается со всем остальным, и это самый искренний, неподдельный момент, когда я увидела, по-настоящему увидела , как сильно она любит нас обоих. Мама пришла за нами в то мрачное место, где, как я думала, нам предстояло умереть в одиночку. Она была ранена, истекала кровью, она сражалась ради того, чтобы попасть туда и спасти нас.

Убийцы и лжецы так не поступают, верно?

«Быть может, она действительно любит нас», – думаю я. А потом: «Но, может быть, она просто любит папу сильнее». Это ужасная мысль, от которой у меня внутри становится холодно, и я одной рукой обнимаю Коннора за плечи. Я не могу рисковать. Я должна защищать его. И это значит, что я должна заставить маму уйти.

Неожиданно понимаю, что устала от всего этого. Я просто хочу свернуться калачиком на своей кровати и плакать.

Мамин шарф слегка разматывается, открывая целую коллекцию кровоподтеков: темно-красных пятен, соединенных между собой ниточками лопнувших капилляров. Кто-то напал на нее, и на секунду я ощущаю страх и тревогу за нее; мне приходится отгонять эти чувства, потому что она лгунья и, вероятно, заслужила это.

Голова у меня болит, и я ненавижу эту боль – я ненавижу это всё. Поэтому говорю:

– Просто уходи, мама. Ты нам не нужна. – Я имела в виду «нам не нужно, чтобы ты была здесь», но получилось так, как я чувствовала на самом деле. «Ты нам не нужна». Это худшее, что я могла сказать ей. И я это знаю. Действительно знаю.

Мама делает резкий вдох и прижимает руку к груди, как будто я пырнула ее ножом. Ее губы шевелятся, выговаривая мое имя, но она не произносит его вслух. Наверное, просто не может.

Кеция говорит:

– Ланни права. Уходи. И не возвращайся, пока все это не закончится.

– Даю слово, я буду защищать этих детей как своих собственных, – добавляет Хавьер. – Я буду защищать их от любой угрозы, и прямо сейчас угроза для них – ты. Понятно?

Мамины глаза наполняются слезами, но она не плачет. Она говорит:

– Это всё, что мне нужно.

А потом смотрит на нас, и я понимаю, что ей хочется подойти к нам, обнять нас и заплакать. Я чувствую, что от этого ее желания воздух вокруг нее дрожит, словно во время грозы.

Я ощущаю, что всё мое тело жаждет того же, потому что тела – они тупые; они просто хотят, чтобы их любили. Но я выше этого; сильнее этого. Мама научила меня быть сильной, и я сильная. Как бы больно мне ни было, я просто продолжаю смотреть на маму и желать, чтобы она ушла.

И она уходит.

Мама уходит.

Я жду, что она оглянется, но она не оглядывается. Дверь за ней закрывается. И хотя я хотела, чтобы она ушла, хотя я требовала этого, но, когда она делает это, мне кажется, будто она снова предала нас всех. Желудок у меня ноет, дышать тяжело. Больше не осталось ничего хорошего – ничего во всем мире.

Я продолжаю обнимать Коннора одной рукой, прижимая к себе. Обычно он выворачивается, когда я это делаю, но не сейчас. Мое прикосновение говорит ему: «Я здесь, я с тобой, я тебя не оставлю».

Оно говорит: «Я не такая, как она».

Некоторое время мы все молчим. Полагаю, Сэм ждал снаружи, потому что мы слышим, как заводится мотор, потом хрустит гравий, и, когда все стихает, Кеция прерывисто выдыхает и говорит:

– Черт. Простите. Это было тяжело. Ребята, вы в порядке?

Я киваю. Коннор не шевелится. Он смотрит в пол, снова спрятавшись под маску, которую нацепляет, когда слишком ошеломлен, чтобы чувствовать хоть что-то. Я не знаю, как это скажется на нем, но понимаю, что далеко не в лучшую сторону. Кеция поворачивается к Хавьеру, и хотя она говорит тихо, я все равно слышу ее:

– Я не могу сейчас уехать. Я позвоню Престеру.

– Ты не можешь продолжать водить его вокруг пальца вот так, – отвечает он. – Кец, он уже заезжал сюда, пытаясь понять, почему мы с тобой отрываем столько времени от работы. Или он беспокоится за тебя, или что-то подозревает. И то, и другое плохо. Ты еще не так долго служишь детективом, чтобы получить право на свободный график. Поезжай на работу.

В течение нескольких долгих секунд она смотрит на него, потом качает головой:

– Нет, у меня есть идея получше.

– Кец. Querida [16] Милая ( исп. ). .

– Я серьезно.

Хавьер качает головой, но не возражает, когда она достает телефон и набирает номер. Я оцепенело смотрю, как она расхаживает туда-сюда. Мой гнев испарился. Он словно ушел вместе с мамой, и теперь я чувствую внутри лишь холодную пустоту. Опускаюсь на диван и достаю из-за спинки тяжелый вязаный плед, чтобы накинуть на плечи, потому что меня бьет дрожь.