Элизабет Чедвик - Отвергнуть короля

На кончике языка Махелт вертелось, что действия, которыми сопровождают молитвы, обычно более полезны, чем просто молитвы, но промолчала. Эла не может этого не знать, и хотя она кротка, но не труслива. Скоро наступит осень, за ней зима, и, возможно, мир действительно продержится. Только отчаявшиеся воюют в морозные месяцы, когда нечем кормить лошадей, а до этого, конечно, пока не дошло.

Выглянув в окно, Махелт увидела, как Гуго торопится в дом из конюшен. У нее засосало под ложечкой, потому что не так он должен был вернуться с дебатов в соборе Святого Павла. Что-то случилось. Отойдя от окна, она поспешила открыть дверь.

Гуго мимоходом поцеловал жену в щеку и, бросившись к сундуку, достал тяжелый походный плащ.

– До нас дошли слухи, что Иоанн покинул Уоллингфорд и выступил в Йорк, чтобы наказать северных лордов. Его необходимо остановить, пока не началась настоящая война. Архиепископ готовится выехать, и я пообещал сопровождать его.

Махелт была встревожена, но не удивлена. Ударит Иоанн или нет – этот вопрос всегда висел в воздухе.

– Архиепископ сможет его остановить?

Гуго схватил подседельную сумку и засунул в нее чистую рубаху и котту. Следом за хозяином примчался оруженосец, и Гуго велел ему взять кожаную сумку с кольчугой и кольчужным капюшоном и погрузить на вьючную лошадь.

– Мы все на это надеемся. Архиепископ обладает даром красноречия и искусен в полемике. Кроме того, у него, благодарение Богу, хватка охотничьего пса. Иоанн проедет через Нортгемптон. Мы попытаемся перехватить его там. Лэнгтон скажет королю, что он нарушает клятву, которую принес на отпущении грехов, и что у него нет законных оснований наказывать этих людей. – Гуго закрыл сундук и повернулся, грудь его продолжала вздыматься, лицо раскраснелось. – Лэнгтон говорит, что отлучит от Церкви любого, кто отправится на войну до отмены интердикта… А таковая случится не прежде, чем будет заключено соглашение о компенсации. В середине зимы, не раньше.

– А как прошла встреча? – спросила Махелт.

На лице Гуго мелькнула суровая улыбка.

– Лэнгтон в соборе прочел перед всеми хартию вольностей. Она стала достоянием общественности. Я не ожидаю, что все немедленно изменится, но теперь, когда тайное стало явным, дебаты могут начаться всерьез.

– Какую хартию? – недоуменно спросила Эла.

– Хартию, которая должна ограничить невоздержанность короля и заставить его отвечать за свои поступки, – пояснила Махелт, быстро обрисовав положение кузине.

– Это более чем своевременно. – Эла рассудительно кивнула в знак согласия. – Уверена, даже мой Уильям согласился бы с этим, если бы был здесь.

– Возможно, к лучшему, что его здесь нет, – ответил Гуго, – потому что ему все равно пришлось бы держать сторону короля. Одно дело – составить хартию, другое – заставить Иоанна подписать ее и следовать ей. То же касается и моего тестя. Что бы он ни думал о достоинствах хартии, присяга Иоанну для него превыше всего. Неудивительно, что он охотно отправился в Уэльс. – Он обнял Махелт. – Мне пора. Нам надо спешить. Я поем в седле.

Гуго вихрем умчался. А губы Махелт все еще покалывало от поцелуя.

– Слава Богу, что Мари и ее дети во Фрамлингеме, – сказала она.

– Вы же не думаете, что Иоанн… – начала Эла, но не договорила.

– Даже все хартии мира не могут оградить от этого человека, – ответила Махелт, и внезапно ей захотелось пойти и прижать к груди сыновей.

Фрамлингем, весна 1214 года

Махелт поставила пальцы на лады лютни и извлекла из струн нежную меланхоличную мелодию. Бледный весенний свет струился на пузатое брюшко инструмента из тисового дерева и сверкал на красных шелковых лентах, которыми была перевязана ручка. Мелодию Махелт выучила маленькой девочкой, сидя на коленях отца. В песне говорилось о радостях весны и возрождении жизни.

Ида попросила Махелт играть и петь вместо того, чтобы шить, и Махелт охотно повиновалась, потому что музыка была в сто раз лучше шитья. Однако мысли ее витали далеко: Гуго завтра отправлялся служить королю в Пуату.

Прерванная прошлым летом кампания была лишь отложена, но не забыта. Новый год означал, что мужчины должны снова исполнить свой воинский долг или уплатить сбор. С осени в стране установился беспокойный мир, подобный колючему одеялу, под которым ворочаешься с боку на бок. Лэнгтон сумел убедить короля не карать северных баронов, но Иоанн все равно направился в Дарем, чтобы продемонстрировать силу, объявив это дипломатической миссией. Были угрозы, но сражений не было, и обсуждение хартии шло, но не продвигалось дальше разговоров. Интердикт отменили в декабре, и Иоанн начал готовиться к долгожданной экспедиции в Пуату. Ральф и Уильям Длинный Меч уже были во Фландрии, поддерживая связь с союзниками Англии и набирая войска.

Махелт понимала, что служба Гуго – неотъемлемая часть его положения, но ей не хотелось расставаться с мужем практически на все лето, особенно учитывая то, что он будет в распоряжении Иоанна. Она знала, чего ожидать. Все ее детство отец уезжал из дома поздней весной и не возвращался, пока ночи не становились долгими, темными и холодными.

Закончив первую песню, Махелт взяла другую тональность и сымпровизировала мелодию, которую играли на ирландской арфе в покоях ее матери. Затем спела ленстерскую песню [24], услышанную еще в детстве, значения слов которой не понимала, зная лишь то, что в ней говорится о жизни женщины. Это была горькая, печальная песня, и хотя слова были чужие, от них все равно сжималось сердце. Недавно Махелт услышала ее вновь, навещая мать в честь помолвки Уилла с Элис де Бетюн. Их свадьба была назначена на конец года. Махелт полагала, что с Элис придется нелегко, поскольку в обществе девушка была угрюмой и неразговорчивой, но она явно восхищалась Уиллом, который казался не менее влюбленным. Неким странным образом Элис, похоже, удалось залечить раны в душе брата Махелт и сделать его более покладистым, а потому Махелт была готова закрыть глаза на многое.

Когда она извлекла из лютни последние, еле слышные ноты и ее голос затих вместе с ними, стало ясно, что Ида шмыгает носом и вытирает глаза рукавом.

– Матушка? – Махелт в испуге отложила лютню.

Ида в значительной мере излечилась от болезни прошлой зимы, но осталась после этого слабой и часто плакала.

– Эта песня… – Ида шмыгнула носом. – Она такая печальная.

– Простите, мне не следовало ее петь.

– Нет-нет, песня прекрасная. Я рада, что ты ее спела.

– Я не знаю смысла слов, лишь то, что здесь говорится о женщине, которая размышляет о своей жизни.

– Да, это похоже на песню женщины.

Ида снова склонилась над шитьем, но ей опять пришлось прерваться, поскольку слезы капали на ткань.