Элизабет Чедвик - Ради милости короля

Сглотнув, она заставила себя встать.

– Я хотела бы вернуться к себе, – сказала Ида, собирая остатки достоинства и вздергивая подбородок. – Нужно укладывать сундуки и заниматься другими делами. Мне… лучше не предаваться праздности.

Лицо Роджера расслабилось от облегчения, и Ида поняла, что инстинкт ее не подвел. Довольно с него и того, что случилось сегодня.

Он помог ей встать, прижал к себе:

– Я знаю, сколь сильное горе вы испытываете, и никакие слова не смогут его изменить, но клянусь сделать все от меня зависящее, чтобы вы были довольны участью моей жены и спутницы.

Ида была не в состоянии улыбнуться. Вместо этого она подняла руки Роджера и прижалась губами к костяшкам пальцев.

– А я в свою очередь клянусь быть хорошей женой, – пообещала она со слезами на глазах. – Вы будете моим утешением.

Ида вернулась с исповеди очищенная, освобожденная, получившая отпущение грехов. Она стала гладким берегом после прилива – с виду он прежний, но положение каждой песчинки изменилось. Грех прелюбодеяния был ей отпущен – смыт, словно его никогда и не было, и предстояло убедить себя, что холм всегда был пуст и на него не ступала нога человека. В некотором роде это было правдой. Ида, пакующая сундуки в спальной нише, была уже не та девочка, которая пять лет назад прибыла ко двору, лучась волнением и невинностью.

Стоя перед дорожными сундуками, готовясь к отъезду во Фламстед, она держала на ладони крошечные ботиночки. Это была первая обувка Уильяма. В ней он делал первые неуверенные шаги по детской. Тонкую, мягкую козью кожу покрывали сделанные Идой изысканные стежки. Ему предстоит сносить еще много детской обуви, великолепно расшитой и украшенной. В конце концов, он королевский сын, но не мать будет шить ему башмаки, и каждая новая пара, размером больше предыдущей, отдалит его еще на шаг, на фут, на ярд, на милю, пока они не окажутся в разных странах.

Внутри миниатюрного ботиночка лежала прядь волос Уильяма, мягких и темных, перевязанных алой вышивальной нитью. Ида мгновение подержала ее, запечатлевая шелковую гладкость волос в памяти пальцев. С воспаленными глазами и дрожащим подбородком она убрала ботиночки и локон в шкатулку, украшенную эмалью и драгоценными камнями, которую Генрих подарил ей в начале их отношений. Опустила крышку, повернула ключик и услышала щелчок замка. Такой тихий звук, но в нем крылась вся безбрежность потери.

Клюнийский приорат Девы Марии в Тетфорде стоял близ неспешной реки Оруэлл. Дед Роджера основал его более семидесяти лет назад, и последующие лорды Биго, включая дядю и отца Роджера, способствовали его росту и процветанию. Роджер прочел устав накануне вечером, когда разбирал ларец с бумагами. «Notum sit omnibus tam futuris quam praesentibus quod ego Rogerus Bigotus, dapifer Regis Henrici…» [18]Мало что изменилось с тех пор, хотя в хорах прибавилось могильных плит. По-прежнему существовал Роджер Биго, сенешаль короля Генриха. И сегодня был день его свадьбы.

По иронии судьбы дед и тезка Роджера, упомянутый в грамоте, был похоронен не здесь, а в Нориджском соборе, – жертва упорной борьбы между епископом Нориджским и настоятелем Тетфорда.

– Впервые вижу могилу твоего отца, – пробормотала Юлиана, стоя рядом с Роджером.

Она вгляделась в резную сланцевую плиту. Из полуоткрытого рта вырывался пар, а руки были спрятаны в соболиной муфте.

– Возможно, он хотел бы большего, – ответил Роджер, – но я посчитал, что его могила не должна быть более пышной, чем у его брата или у моего деда в Норидже.

– Ты исполнил свой сыновний долг по отношению к нему чего нельзя сказать о его отцовском долге по отношению к тебе.

– Это в прошлом, – пожал плечами Роджер.

Он подошел посмотреть на новое круглое окно в апсиде, которое решил прорубить в честь своего брака. Многое предстоит оставить в прошлом. Творить будущее нужно с надеждой.

Окно было еще не готово, но художник нанес контуры и приступил к росписи. Он изобразил на стекле Деву Марию в хлеву с новорожденным Иисусом, святую покровительницу приората. Оставалось раскрасить синее платье Марии, но сюжет картины был уже очевиден.

Юлиана присоединилась к Роджеру и похвалила красоту окна.

– Я предпочел бы, чтобы Ида увидела его завершенным, – ответил он, – но времени мало, а качество важнее быстроты.

– Оно будет завершено, – улыбнулась Юлиана и легонько дотронулась до его рукава. – Я тебя знаю. Ты добьешься совершенства. Не позволяй мелким заботам лишить тебя радости свадьбы.

Роджер положил руку поверх ее ладони.

– Как мудро с вашей стороны напомнить мне, – задумчиво произнес он.

Прибыл Анкетиль, яркой вспышкой пронесся по нефу в новом красно-желтом сюрко [19], словно сойдя с расписного окна. В обрамлении свежевымытых соломенного цвета волос его лицо было распаренным докрасна. Не только Роджеру пришлось вытерпеть пытку мытьем ради этого брака.

– Милорд, показался кортеж невесты. Вы велели предупредить.

Роджер кивнул, и его опасения возросли.

– Спасибо, – произнес он. – Поприветствуйте невесту и проследите, чтобы ее должным образом сопроводили в ее покои.

Анкетиль поклонился и зашагал обратно. Юлиана поцеловала Роджера в щеку:

– Иди, ты должен закончить последние приготовления. Скоро увидимся. – Ее голос внезапно дрогнул.

– Мама? – покосился на нее Роджер.

– Не обращай внимания, – смущенно хихикнула Юлиана. – Я рада за тебя и твою невесту. И желаю вам самого лучшего… Пусть вам не придется испытать то, что выпало мне. Иди! – Она ласково подтолкнула его. – Твои люди будут гадать, куда ты подевался.

Проводив Роджера взглядом, Юлиана промокнула глаза и выпрямилась. Разумеется, она была рада за него и не испытывала ни малейших сомнений, принимая Иду в семью. Ее слезы были вызваны любовью, предвкушением… и беспокойством. И ее сыну, и его невесте в жизни пришлось нелегко. Юлиана по собственному опыту знала, что иногда приходится обрастать непробиваемым панцирем, иначе ты будешь сожран, от тебя останется лишь пустая шелуха. Необходимо душевное равновесие, и Юлиана желала молодым его не меньше, чем радости.

Роджер вошел во двор своего дома у реки как раз вовремя, чтобы увидеть прибытие Иды. Закутавшись в теплый шерстяной плащ, спрятав лицо в глубоком капюшоне, он стоял в толпе и смотрел, как она въезжает во двор на золотистом иноходце, которого некогда сам подарил Генриху, а Генрих подарил ей, и в его сердце словно вспыхнул костер. Лошадиная грива была переплетена красными лентами, и с каждой косички свисал серебряный колокольчик, мелодично позвякивая на ходу. Госселин ехал на подаренном Роджером гнедом боевом коне, шкура которого отливала золотом.